Мы с мамой, как два закоренелых буревестника, не привезли с собой ничего, кроме революции: ходим по городу с победоносно-блаженными лицами и ремонтируем бабушкину квартиру. Потому что мы не узнали запаха, когда снова вошли сюда: пахло не лимонно-нафталиновым детством, как обычно, а смертью. Не гнилым, мерзким или страшным. Просто - неживым. Так не должно пахнуть в доме, где есть люди. Зато теперь пахнет свежей штукатуркой, которая ложится на стены, как сливочный крем. И бригада красивых узбеков - мы знаем всех по именам и рассказываем друг другу о дальних далях, где дом. Ну, относительный.

Устав от веников и половых тряпок (я драматизирую), мы с мамой вышли в сирень (в которой я упорно вижу джакаранду) и оказались на концерте барокко (ура! ура!). Дуэт органа и барочной виолончели, которой настоящих триста лет, привычная волна зависти: она видела этот мир триста лет назад!.. Новенький немецкий орган отделан под мрамор - я не понимаю, почему здесь дерево не хочет быть деревом, а все остальное не хочет быть всем остальным. Вероятно, это предубеждение, и я пока не очень понимаю, откуда оно взялось, но ощущение глобальной фейковости бытия почему-то повисло в воздухе и осталось висеть. По-настоящему аутентичны, похоже, только старые дома с английскими фонариками, которые я ежеминутно боготворю и еще покажу, вечно-задрипанные бабушки с вечными индийскими сумками, да бородатые деды на велосипедах. Остальное - все, что от и после девяностых - понарошку. Я из страны с фейковым прошлым и настоящим настоящим ухнула в настоящее прошлое и фейковое here-and-now. Это странно, зато выгодно меняется угол зрения: там копался в сепии, чтобы в тысяче сфотошопленных снимков найти один чернильный, или копался в гробах, чтобы в одном из ста найти живого призрака; здесь копаешься в настоящем, чтобы из тысячи живых выбрать еще более живое. И ведь докапываешься. Я шла по улице, а мне навстречу шел органист. Настоящий робкий живой органист с напряженным лицом, как у всех домоседов. Подумать только: жить в одном городе с органистом! Да что там: жить в одном городе с органом. Этого достаточно.

Цветет все, что не успело отцвести, включая папоротники и желтые цветочки, забытое название которых не дает мне покоя. Я видела Волгу и слышала соловьев, ела пряники и мороженое в стаканчике а валенки до сих пор не купила. Нашла фотоателье, в котором работают только эльфы - не дивные, а такие, какие они есть. Подозреваю, истинное название заведения - "Глорфиндейл и Ко". По пути в НИИЧАВО оглушительно пахнет хлебом. Свежим. Белым. По пути из НИИЧАВО идешь сквозь сосны, с которых спрыгивают серые белки. Спрыгивают - и кидаются под ближайший забор. Но это поправимо, думаю.

Скажу правду: первые два дня провалили меня в жутчайшую тоску. Я еще по дороге из аэропорта заметила: здесь север. Не Европа, не Азия, не верхний, нижний или третий мир, а суровый север, населенный суровыми северянами в одинаковых серых ветровках. Теперь я ношу только твидовые пиджаки - из принципа, а в деревянную церковь пришла в истерически-красном платке, и не могла ни петь, ни двигаться. Отец Александр, мой любимый персонаж этого странного королевства, зашел к нам на чай и сказал, что я в своем красном платке в центре деревянного храма смотрелась индианкой из северной Америки. Я улыбнулась: "Что, не похожа на русскую?" Потом он перезвонил, чтобы уточнить, не обиделась ли я. Искренне ответила, что, наоборот, обрадовалась. Не знаю, почему. Или знаю.

Зато на севере - Америки ли, России ли - вдруг начинаешь радоваться солнцу и чувствовать запахи. Черемуха, сирень и одуванчики действительно пахнут, это удивительно. А в подъезды, как вы помните, я не захожу.

...Солнце светило, когда мы садились на землю - нас здесь ждали. Все дома на нашей улице перекрасили в зеленый - все, кроме того, что напротив - солнечно-желтого с детства (себе: надо в следующий раз смелее желать - ангелы стенографируют!). В старом сквере на старом фонтане появилась гипсовая гулька мира, которую с детства приходилось додумывать - может, и фонтан работает? Пропуск в НИИЧАВО - зеленого цвета. С институтской площадки, как из полых холмов, в мир людей выходят очень красивые... люди? На седьмой день детство, как немой Миядзаковский призрак, встало из-под земли, вышло из стен и расселось на ветках рябыми голубями.

Здесь ясно понимаешь, что главная битва - не между добром и злом. Главная битва - между жизнью и смертью. И смерть, конечно, на стороне зла. А мы, конечно, на стороне жизни.

Европа с воздуха похожа на аккуратный квилт, Россия - на лес, по которому здесь и там прошелся великан вприпрыжку. Я читала в самолете "Побег Куманики", плакала, кололась, но смотрела в окно и думала, что поиск prima materia уместен только там, где структура победила, и человек из своей хорошо устроеной клеточки на шахматном поле волен скучать по первозданному хаосу. С другой стороны, там, где структура победила, нет нужды воевать на ее стороне. Именно внутри структуры чувствуешь, как хаос шевелится под ногами, под тоненькой коркой видимого порядка. Хаос - это дракон: прирученного можно называть по имени, а то и полетать на нем немного. От неприрученного можно только убегать (убежать - нельзя). И сколько ни запечатывай его в серые коробки из бетонных блоков, все равно прожжет и раскрошит, догонит и съест. Я стараюсь не заходить в подъезды и ничего не трогать. Мне кажется, он может вырваться - откуда угодно.

To be continued - обед :)

- А если тебе когда-нибудь понадобится пиратский флаг... Он у меня в тумбочке.

Собираю документальные свидетельства своего существования, разглядываю картинки в паспортах. Вот мне 14, на мне мальчуковая полосатая футболка, у меня вихры торчат из-за ушей, я страшно похожа на папу. А вот - мне 18, вихры никуда не делись, но я уже однозначно девочка и однозначная мама. Мои родители никогда не были похожи на брата и сестру. Они похожи на солнце и луну, на юг и север. Мне нравится быть чем-то третьим и мотаться между полюсами.

Тем временем статья ушла в журнал, вещи складываются в чемодан под патристику, все идет по плану. Линейный сюжет, прощай. Теперь главное - не сбиться в полный артхаоcус. Но НИИЧАВО выписывает мне пропуск, а бельгийский брат на прощание просит: "Let me know when you land" - серьезно и важно.

Когда я вошла в зал, поднебесные колоноки играли "Mad World". И этим, в общем, все сказано. Негритянские студенты идут по сцене вприсядку притопывают и прихлопывают по ходу дела, их нарядные родственники ободряюще улюлюкают из зала на индейский манер, но бельгийский брат по-прежнему огненно-рыж академическая процессия по-прежнему восходит под Перселла и нисходит под Гаудеамус Игитур, а значит, пропало не все.

Сегодня меня тихо посвятили в Магистры рассеянных наук, прихлопнув чем-то по голове, пожав руку и отпустив с миром, силой и славой. Я немедленно подтвердила степень, посеяв новообретенный диплом в фойе. Однако, просто так взять и выпасть из академического мира в иное измерение не удалось: диплом нашелся. А еще - счастливая монетка в женском туалете. Валялась на полу и смотрела на меня хитрым глазом. Не могу понять, зачем я ее взяла.

Капюшоны похожи на заплечные мешки монахов-странников, попов-расстриг и иных юродивых мира сего. В них видятся грязные свитки, хлебные крошки и зеленые яблоки. У меня три таких котомки, и два цвета, чтобы выжить: зеленый и лазоревый. Никакой войны. Никакой любви. Только лес, небо и яблоки.

А вот вам фотография "вычисли шапку":

You must think me mad to be talking so when you suffer; but it's as if I were bursting with news -- with something bigger than all the universe of sorrow. Rosamund, there really is joy. Not rejoicing but joy; not rejoicing at this or that; but the thing itself, we only see reflected in mirrors -- which sometimes break. And it lived here. That's why they didn't want anything else; not even what we want; not even the best we know... And that's what's gone -- the good itself. Now we have only evils to hate, and thank God we hate them.

G. K. C., "The Return of Don Quixote"

The Good returns today.

P.S. Честертон вообще сделал мне эту Пасху. Когда-то давно, в годы бурной молодости, я увлеклась христианской апологетикой, осилила все книги, до кторых смогла дотянуться, и немедленно погрузилась в глубочайший кризис веры. С тех пор я не читаю апологетику. "Вечный человек" ("Everlasting man") Честертона - единственная апологетика that makes sense. Я понимаю, почему именно этот текст пихнул Льюиса-атеиста в сторону Нарнии. У Честертона вообще очень нарнийское христианство (или это у Льюиса - Честертоновское?) - во всяком случае, это единственное христианство, в которое я могу верить. А не верить - не могу.

Χριστός ανέστη!

P.P.S. Антифоны на Страстной мы в этом году спели так, как никогда раньше - и никогда потом.

Мне наконец-то приснился интересный сон, который я напрочь забыла. Помню только, что по дороге к водопаду меня настигла почтовая открытка, надписанная одной знакомой женщиной. Вернее, не открытка, а несколько открыток, схваченные скрепкой. Там узким наклонным почерком страстно и лично говорилось о том, почему мне не стоит ехать в Россию. Я прочла один абзац, нестерпимо захотела возражать и немедленно принялась шкрябать ответ на оборотной стороне. Вот тут и зазвонил будильник, поставленный еще с вечера на немыслимую рань в рамках борьбы с прокрастинацией. Проснулась в жуткой обиде: не дали дочитать! Если бы не кинулась полемизировать - успела бы больше, а так - прочухала послание свыше, не иначе.

За вторым завтраком (мы же не эльфы, а простые хоббиты) вытаскиваю полпончика в густой сладкой глазури, откусываю. От пончика в глазури явственно и вкусно пахнет чесноком. Я не поняла, какая тут мораль и аллегория, и теперь мучаюсь возможными интерпретациями.

Кленодуб упорно краснеет и облетает, под ним собираются кудрявые кучки насквозь сухой, полупрозрачной филигранной листвы, топтать которую жалко и сладостно. Папа закрывает окна в кабинете - по одному в день. Осень.

В конце концов человечество умрет от прокрастинации. Мы сможем остановить апокалипсис, но нам будет влом.

Вот как вы это делаете? С помощью ежедневника, будильника, дамоклова меча, кнута и пряника, молитвы и поста? "В 9 - разгон облаков, в 10 - подвиг"? Я не умею структурировать время. А время, похоже, не умеет структурировать меня.

Мне сказали, что я в ЖЖ последние несколько месяцев только и делаю, что прощаюсь с Африкой. Неправда: я прощаюсь с Африкой последние несколько лет! И вот сейчас, когда от виртуального билета горячо в воображаемом кармане (я еще помню времена, когда билеты и письма были бумажные, а карманы - тряпичные, и все это можно было потерять), и сон плохо мне удается, а разум требует поминутной фиксации - ничего не хочется держать. Важное я не забуду и так - не смогу. Остальное - свободно.

Прокат крылатых черных мантий переехал с одной пыльной обочины на другую, в белый старо-голландский домик под зеленой крышей. Дело поставлено на конвейер, как в банке или общепите, заполни-заплати-получи, и, сияй хоть до посинения, здесь никому нет дела до оценки и степени, важно только количество и цвет капюшонов. У меня - бирюзовый, у гуманитариев - оранжевый, а математический зеленый попрощался со мной еще на четвертом курсе, все-таки короновав однажды. Негры в разноцветных рубашках резво примеряют на склоненные головы квадратные черные шапочки, ловко цепляя на них разноцветные линялые кисточки. В мантии я Северус Снейп, и как тут не подумать: если бы преподы выглядели так всегда, мы бы учились в Хогвартсе диссертации писались бы быстрее. Потому что косплей - это тоже способ жизни. Любой способ порвать пространственно-временную сетку - это способ жизни.

В эйфории сборов оказалось, что Африка не то что не подобрала мне красных башмачков, а вообще выпускает в мир босоногой и голодраной. Зато отыскался откуда-то костюм цыплячье-лимонного цвета английской королевы (если вы понимаете, о чем я), к которому, как обычно, не нашлось шляпки, туфель и повода. И внутреннего содержания, конечно, и места в багаже. Зато он порвал пространственно-временной континуум и застыл в памяти янтарной каплей, в которой отразились принц и принцесса, кудрявая зареванная девочка на балконе букингемского дворца, юнион джек, файв'о клок, знакомый Джон, незнакомый Джастин, таинственный Майкл, который пишет странные письма из Малазии, keep calm and carry on, разлетевшееся по свету с его же скоростью, и вообще вся старая добрая Англия и Нарния, которым никогда не будет конца - слава Аслану.

...Нет, видимо, не отпустит, пока не солью что-нибудь сюда, в ноосферу. Не ложиться спать раньше двух - нормально. Ненормально делать это каждый божий день. Не видеть сны - нормально. Но не для меня.

Я начала собирать вещи. Может, в этом все дело? Я же всегда боялась энтропии, предпочитала барокко и умела собрать две стороны кубика Рубика. А вещи собирать - это вам не кубик-рубик. Впрочем, есть и параллели: в процессе сбора одного вынужденно разваливаешь другое, и вот эта стратегическая фаза, когда хаос - по обе стороны, а вся структура происходящего - в голове, - мучительна. Гадаю, откуда дискомфорт: ответственность разума за жизнь на земле? сад расходящихся тропок? или я просто волнуюсь, когда не вижу пол под слоем тесктильных отходов?

Я оставляю в Африке костюм ангела. И костюм черного всадника - тоже оставляю. И еще, подозреваю, с десяток других костюмов, менее материальных, не менее значимых. Я оставляю в Африке костюм Кэндис Найт. Я оставляю в Африке костюм своей мамы.

У меня огромный ярко-красный чемодан с надписью "Hero" - вместо старого зеленого, с надписью "Tosca". У меня впереди еще один месяц.

И всё.

В ветеринарной клинике сказочные коты: дрыхнут на стульях в приемной, вальяжно расхаживают между кабинетами, распушив хвосты, сворачиваются по-хозяйски в кресле ветеринара, когда тот выходит за рентгеновским снимком. В ветеринарной клинике сказочные ветеринары: каждый похож на Хэрриота. Только я все равно предпочла бы не бывать там вообще никогда, за исключением ежегодных прививок. Сегодня мы оставили в клинике ребенка, которого пес-оборотень Лис чуток придушил ошейником (приучать к ошейнику, ага!) - привет, собачья астма! Если у меня будут дети - умру от инфаркта. Бессловесных совершенно отчаянно жалко. Завтра забираем, но это же еще дожить.

Из других новостей - у нас осень на всю голову (говорю о погоде, чтобы не скатиться в туманную личную жизнь) - краснеют кленодубы, сухие листья сбиваются шуршавыми кучками вдоль обочин, облака плаксивы и обеспокоены, в Дурбане - шторма, и всякое живое тело обостряется, почуяв переход: все хроники, трезвенники и язвенники вспоминают о боли и воздержании, вытаскивают теплые одеяла и дружно заваривают чай.

Я же пощусь, молюсь и читаю Честертона - оказывается, "Человек, который был четвергом" начинается со стихотворения, которого не было в русском издании, прочитанном в незапамятном году. А может, оно было, но в нем не было Честертона - или меня. Зато теперь в нем есть оба, и оно внезапно объясняет ( всё. )

Не хватает, чаще всего, легкости. Пафос плох не сам по себе, а тем, что обожествляет не-божественное. Пафос в присутствии божества естественен и уместен - настолько же, насколько естественно присутствие божества, а присутствие божества естественно настолько, что с его отсутствием нельзя смириться. Отсюда и берется разновсякое язычество, поклоняющееся то тельцу, то венцу, то разуму, то чувствам. Потому что - а чего Он не идет рядом? А если идет - почему не держит за руку? А если держит за руку - почему не смотрит в глаза? Поняла, почему так не люблю протестантское "Бог у меня в душе" - вы уверены, что Он там поместится? Ужас карманных богов в том, что, если на них даже исподтишка молиться, - они рано или поздно перестанут влезать в карман. Они вырастут, возьмут за руку и пойдут рядом. Потому что все желания рано или поздно исполняются - лучше понять это сейчас, Франкенштейн, чем потом яростно открещиваться от толпящихся во дворе монстров. Обожествление пустоты обратит весь мир в ничто. Обожествление содержимого собственного ридикюля превратит весь мир в пудреницу. С зеркальцем.

Теперь я могу читать комиксы PhD с полным правом. Одно беспечально удивляет: it has all been applicable to me for the past 4 years. Зато я привыкла и притерлась, меня трудно удивить и/или вогнать в черную депру, а статью я все равно опубликую, назло врагам и рецензентам. Наконец-то кончился этот непроницаемый когнитивный диссонанс длиной в четыре года. Наконец-то на недосушеных магистров можно поглядывать свысока.

( The Lord of the Rings: an allegory of the PhD? )

Объясняю кому-то во сне, почему всё-таки покидаю Африку:

- You see, this country was my friend. Аnd I wanted it to be my lover.

Ага.

Забавно у меня с этими вашими праздниками: день святого Валентина я торжественно отметила в кабинете научного руководителя, и день всех тетенек, видимо, справлю там же. С другой стороны, нечего примазываться: I am still officially single, а к тетенькам себя и подавно не причисляю - не дождетесь! Хотя весьма символично будет помахать в женский день рапирой, отстаивая чистоту знаний, заключающуюся в чистоте эксперимента, на чистоте которого я настаиваю и непорочность которого защищаю. Безымянных рецензентов я надеюсь повергнуть силой слова. Если слово мое не будет веско, придется тупо прихлопнуть дебаты увесистым численным кирпичом, заложив таким образом краеугольный камень академической карьеры (woot woot) - оба слова неловко произносить, особенно второе, но это все панки знакомые учили святой безграмотной нищете - впрочем, мне из этого джентльменского набора по-прежнему гарантировано все, кроме святости.

Мужайтесь, люди - я это всерьез. В папке PhD закономерно появилась папка articles. В папке articles помимо сугубо-научных звонких аббревиатур появилась папка curious weird and strange. Там одна статья. Я скоро ее прочитаю.

Но это не романтика, это работа. По сердечным делам я отлучаюсь разве что в ближайшую Нарнию захолустного рая проржавевших эмалированных чайников, и еще - в букинистический, совмещенный с сэконд-хендом, лавкой древностей и прочим старье-берем. Видимо, всеобщая проржавленность и дырявость сущего лучше всего совпадает с господствующим настроением: воскресить всех призраков, пересчитать, погладить по голове, поставить на учет и протереть алебастровые памятники. Убедиться, что все они - мертвы. Я не знаю, что делать с живыми.

Ну что, Африка. Это твой последний шанс сделать мне золотую осень.

Бельгийский брат рассказал, что для счастья необходимо (а) испытывать благодарность, и (б) ежедневно проделывать хотя бы одно доброе дело. Поэтому он теперь раздает нищим леденцы и морковки. А я, например, могу пруфридить по страничке в день для великого и прекрасного Project Gutenberg: они поставили это без дураков доброе дело на поток. Присоединяйтесь, барон, присоединяйтесь - это книжная лотерея для отчаявшихся: не прочтем - так понадкусываем.

И про блины: в содовое тесто надо лить кипяток - пузырится.

Две тыщи девятый. Универская крыша. Страх, ужас и апокалипсис. Хотя нет. На этом снимке - всё ещё большие надежды. Страх, ужас и апокалипсис начнутся чуть позже, чтобы закончиться только в две тыщи одинадцатом. Мы просолили немало земли, мы истребили немало деревьев, не жалея бумаги.



Но лучше всего, конечно - пять звездочек пост-апокалипсис, когда все уже умерли, а трава по-прежнему растет. Даже на крышах. Даже на универских.

P.S. Вообще же, с умным видом хочу сказать следующее: самое главное в человеческих отношениях - снятие с любимого всякой экзистенциальной ответственности. Если во мне ад - я сама борюсь с адом. А тебя я просто люблю. Потому что не могу иначе.