You are viewing anna_earwen

peace
У нас с лордом нет множества необходимых для жизни вещей: интернета, телефона, письменного стола, дивана и телевизора. Зато есть книжная полка, горько пахнущая подсыхающим древесным лаком, вязаная ведьмочка в металлической рюмке (ненавязчавые русские аллюзии, зашифрованные послания в бутылках), столик для чайных церемоний, жёлтый китайский веер, пара стеклянных подсвечников, двести крохотных свечек и суккулент в стеклянном шаре, подвешенный в окне ванной комнаты. Сегодня в хозяйстве завёлся... проигрыватель для пластинок.

Это всё универ, заколдованное место, любовь моя. Библиотека решила не стоять на месте. Библиотека решила раздать свой виниловый музыкальный фонд - из-под полы, втихомолку, и я бы так ничего и не узнала, если бы не сестра моя Анастасия, любовью и дружбой приближенная к джазовым кругам. Однако, я всё-таки пробралась на ярмарку неслыханной щедрости в срок - за день до закрытия. В первый вечер меня вежливо выставили вместе со стопкой ренессанса и английских колядок. На следующий день я появилась в библиотеке с утра. С подругой. И с тележкой.

Нет, действительно с тележкой. Со мной отныне и вовеки - Пёрселл и Доуленд, Шопен и Григ, Орфф и Сати. Полная коллекция шекспировских трагедий. И комедий - тоже. Знаете, что я нашла? Singers of the Imperial Russia. Старинные итальянские песни. Испанские народные танцы. Американские спиричуэлс. И лучшее: шестидесятнические эксперименты, "electronic music", космическая музыка будущего - из тех времён, когда в него верили свято, безоговорочно, истово. Света, я нашла пластинку с мессой Франческо Кавалли! У меня теперь целая библиотека католических месс. О, я нашла даже русскую церковную музыку, записанную где-то в Америке в эмигрантском приходе. На оборотах обложек тогда писали лучше, чем сейчас пишут в книгах. Я баснословно богата.

А сейчас я покажу вам картинки из Сианя. На выходных у меня точно не будет на это времени.

Quicksilver

telephone, телефон
Сегодня я, по-детски увиливая от работы, разбила градусник - "настоящий", ртутный. Серебряные капли-бусины рассыпались по пледу, книгам и джинсам, застряли в оборках, переплётах и швах. Всё детство я жила в священном ужасе перед градусниками, содержащими вещество сколь волшебное, столь и ядовитое, которое, как злого джина, нельзя выпускать наружу ни при каком раскладе, или голова с плеч - архетипическое табу, Ева, не ешь это яблоко. Разбитый градусник я видела всего один раз - в школе. Ртутные шарики завораживали, но я честно старалась не смотреть, не дышать и не приближаться, и потом не одну неделю думала: интересно, что будет теперь? Я заболею чем-нибудь ужасным и рано умру? Сейчас же сразу чувствуешь, какой ты стал взрослый-ничего-святого: расколошматив градусник, я спросила у папы, что со ртутью делают физики, и что с ней будем делать лично мы. Мы на пару катали жидкие бусины по пледу, подгоняя их друг к другу старой зубной щёткой. Теперь у меня есть большая и круглая капля ртути, надёжно запертая в стеклянную банку. Осталось, предварительно посыпав голову пеплом, подарить её знакомому химику, специалисту по загрязнениям.

Я всё пытаюсь понять: это уже взрослая жизнь или мы по-прежнему топчемся на пороге? Кажется, всё-таки первое. Я не знаю, где провести черту - когда закончилось детство? Пожалуй, лично для меня - тогда, когда я со своими четырьмя чемоданами уехала утопать в снегах и покорять Солярис ("любить и бороться"). Солярис победил - скоро год, как я покинула НИИЧАВО, Фёдора Михалыча, сосны, электрички, котельные трубы, тоску и печаль. Я уехала под белым флагом, я закончилась, меня не хватило. Я вернулась в старый мир, не сумев полюбить новый. Старый мир любить оказалось гораздо проще - он лежал у самого сердца и тихонько поджидал меня. Так вместо того, чтобы эпически вернуться в Россию из Африки, я эпически вернулась в Африку - из России. Недавно, сентиментально держа друг друга за руки, мы говорили с лордом Грегори о том, как долго это - узнавать другого человека. Как муторно думать о новых друзьях и новых знакомствах - они возможны, но нужен хороший пинок, мощный импульс, нужно, чтобы вселенная подыграла, иначе не хватил сил на несколько шагов безусловной любви, которые всегда приходится делать вслепую. Когда кончается ресурс одиночества, вдруг оказывается, что это был очень годный ресурс, из него лепились чудеса. Когда кончается тоска, понимаешь, что и из неё выходило неплохое топливо. Вообще, когда истекает что угодно, добро или худо, понимаешь, что ты давно научился переплавлять это в золото, и если ресурс истёк - значит, настало время тряхнуть алхимией и вывести новую формулу счастья. Это удивительно, как мы умеем делать жизнь из какой угодно смерти, и счастье - из какой угодно жизни. Алгоритм совершенен.

Но всё-таки, всё-таки... Мне не хватает ещё парочки инициаций, чтобы со спокойным вздохом захлопнуть портфель. Стоптав ноги до колен в Запретном Городе, мы сидели в уютном хостеле в центре Пекина, пили чай и говорили о личных вещах. "А вот ты, Анна - ты хотела бы детей?" Отвечаю, сощурившись, приложив указательный палец к подбородку: "Да. Конечно, да. Вырастить человека с нуля - это же сумасшедший, крутейший научный эксперимент." Кристина хохочет: "Учёный такой учёный!"
top hat
Так в Пекине нас поздравляли и подбодряли с кафедры, потому что ничего не стоит принимать, как должное - ни причастность, ни академию, ни Африку, ни наличие ума, ни наличие грантов, ни наличие публикаций на страничке Google Scholar - мою вторую за год статью приняли на конференцию почти без комментариев, и я с ужасом думаю, что почти ничего не знаю об Америке и даже, кажется, вовсе не хочу в Диснейленд, и полечу, пожалуй, через Лондон, и хотя из Хитроу меня и не выпустят - можно будет с тоской прилепиться к окну и выглядывать между облаков Темзу. В таких случаях гораздо удобнее считать себя счастливчиком, любимчиком фортуны, потому что если это моих рук дело и мироздание однажды попросит платить по счетам - банкротства и долговой тюрьмы не избежать. Но я ничего такого не делала, я встретила зелёного попугая, выиграла в лотерею - друзей, родителей, страны, время, судьбу. Шансы, как у всех, были ничтожны и весьма вероятны.

Студенты, перекочевавшие со мной из первого семестра во второй, приходят за советом и помощью, и мне бесконечно льстит персональное доверие - именно ко мне, хотя им есть, из кого выбрать. На прошлой неделе я наконец-то успокоилась и обжилась на кафедре, и хотя мел по-прежнему ломается в моих руках, голос уже не дрожит и губы не сохнут, и говорить можно медленнее и больше - так, чтобы понимание висело над нами надёжным облаком, а не проскакивало тут и там неверными искрами. Джоселин из французких колоний, отвешивавший в прошлой четверти комплименты моим башмачкам и украшениям, совсем уже сдался и принялся читать на первой парте газеты, но я поговорила со слепым и весёлым Йоханом, копаясь в его коде, и Джоселин вернулся ко мне - за надеждой. А в пятницу я совершила неслыханное: прогуляла собственную лекцию. Нечаянно - перепутала время, но факта это не отменяет. Лорд шутит: too cool for school, aren't you?

Но больше всего мне понравилось читать лекцию четвёртому курсу: их семь человек, они понимают всё и сразу, да и об искусственных мозгах говорить легко и приятно - чувствуешь себя чернокнижником, служителем культа, корыстно и вдохновенно заманивающим наивных идеалистов в своё очень тайное общество.

Студенты вообще прекрасны всегда и везде, особенно - в кафетерии: когда они не говорят непристойности, они говорят о Боге. Или о его отсутствии - что, в сущности, одно и то же, когда ты всерьёз стараешься раскусить этот мир, не оставив камня на камне - так, чтобы за три дня воздвигнуть заново. Кому, как не им, играть, петь и жить Карла Орффа - до полного изнеможения. Они снова поставили Кармина Бурана на универской сцене - ещё лучше, чем пять лет назад, и меня разорвало на тряпки. Это же настоящий хэви метал от классической музыки, кровь и мясо, ангст и ярость, ярость, ярость, и дикая допаминовая эйфория без края и конца. Обожаю.

А в субботу сестра моя Анастасия, я и ещё семь человек прекрасной наружности не танцевали, но играли и пели английские мадригалы и весёлые песенки Генри нашего Синяя-Борода-Восьмого на средневековой ярмарке, которая лишь отдалённо напоминает русские ролевые и реконструкторские тусовки - если в России эти люди неформальны, суровы и дивны, здесь они по-хоббичьи просты, и переодеваются в одежду былых времён буднично, вне зависимости от возраста, социального положения и круга чтения, ничего не имея в виду такого особенного, кроме как сделать друг другу красиво и радостно. Конечно, африканская колония далека от какой бы то ни было аутентичности, да и мы свой в целом трушный репертуар разбавили-таки легкомысленными Блэкморс Найт, зато здесь старые бабушки в бархатных платьях и зелёных рукавах в пол торгуют пончиками и персиковым пивом, программисты плетут кольчуги, и никто не уходит обиженным или больным. Я, например, повстречала девушку-эльфа неземной красоты, торгующую суккулентами, собственноручно выращенными в крохотных стеклянных шарах, и купила серёжки из настоящих часовых шестерёнок.

И в завершение бесконечного пятничного поста (бурный оффлайн не мешает мне тосковать по бурному онлайну): вчера, в пять часов вечера, когда солнце клонилось к закату, мои любимые джинсы порвались на правой ноге. Эти джинсы видели всё: Африку и Россию, Китай и Норвегию, мой третий, четвёртый и пятый курс, и всю жизнь, случившуюся после. Это в них я карабкалась вдоль водопада под пристальным взглядом лорда Грегори, увидевшего меня в тот день впервые. Это в них я валялась на универской крыше, глядя в небо, с одним наушником, из которого Supertramp пел свою "Логическую песню", а рядом лежал тот же Грегори, и нам обоим было по-разному плохо. Эти джинсы я просиживала в подмосковных электричках, этими джинсами подметала тротуары Питера, Москвы, Иркутска, Суздаля и Ярославля. Эти джинсы сидели на белом бревне, похожем на кость мамонта, на самом берегу Байкала, и на полу в Ленином тихом Усолье, и на чёрном камне на берегу Атлантики. По тайным научным лабораториям джинсы тоже послонялись изрядно. Когда они обтрепались на дорогах Дубны, я подшила их - и продолжила носить. Это совсем по-снусмумриковски: невозможно расстаться с одеждой, принявшей форму твоего тела. Теперь удручающая ветхость джинсов-моей-жизни настолько неоспорима, что невольно задумываешься о тщете всего сущего (тм), и осознаёшь, что вместе с ними уходит юность, и по-прежнему всё можно, но... уже не бесплатно: например, если не спать или плакать - под глазами появятся синие разводы. И так со всем: мы доросли до того возраста, когда то, что внутри, начинает влиять на то, что снаружи. Скоро мы станем прозрачны, и наши лица можно будет читать, как ладони и книги. Лица садятся на нас по форме души. Следить нужно только за последней.

Madrigall for four voyces

top hat
Зима закончилась - сегодня рухнул первый ливень, с раскатами грома и запахом озона сквозь приоткрытые окна. Мы сидели в гостиной на неудобных стульях, стараясь попасть в ритм друг друга, и заговорщически переглядывались: пошёл дождь - значит, свитера можно закидывать на антресоли, впереди - девять месяцев вечного лета. Моя сестра снова собрала ансамбль of early music, но это явный левел-ап: пять голосов и четыре инструменталиста, причём один играет на мандолине, гитаре, виолончели, кларнете, там-таме... В общем, легче перечислить то, на чём он не играет. Что важнее - он взаимно любит мою сестру. Что интереснее - он видел предыдущую инкарнацию ансамбля, и уже тогда любил мою сестру, и уже тогда мне хотелось, чтобы вселенная как-то повязала их, потому что это правильно - сталкивать в маленькой комнате красивых людей, страстно увлечённых одним и тем же, а не только друг другом. Свершилось! Я заговорщически переглядываюсь с мирозданием. Через месяц нам выходить на сцену в условно-возрожденческих костюмах - значит, этому союзу красивых и талантливых жить не меньше тридцати дней. Но я-то, конечно, надеюсь на большее.

В моём старом доме деревянные потолки, гравюры на стенах, а гости поют мадригалы на четыре голоса. Странно думать, что я думала, что могу существовать где-то вне этого победившего викторианства.

А теперь я пойду смотреть Твин Пикс в благословенном одиночестве, пока лорд охотится где-то на антилоп - вот они, издержки колониального быта.

Postcards from far away

peace
Сегодня здесь будут только картинки.

В Ихэюане рыбок кормили хлебом, а я видела сразу и рыб, и воду, и деревья, в ней отражающиеся. В общем, меня пробило на раннего Эшера. Поэтому чёрно-белое.

Aug. 13th, 2014

road
Родители вернулись, лорд уехал, и вот у меня снова есть время, свободное от шахматных турниров. Шахматы - очень грегорианская вещь, мы играем за чаем, чтобы вытрясти из голов тяжёлый дневной звон, который мешает разговаривать. Я выиграла три раза. Из двадцати... пяти?

Лорд уехал и увёз с собой столик для чайных церемоний, круглого деревянного льва, жёлтый веер на красных дощечках, рыбий чайник, лудуня и цилиня. Мне хочется говорить о Китае. Мне не с кем о нём говорить.

Я не знаю, как в меня просочился этот воздух, в котором тает надежда на просвет и здоровые лёгкие. В Гонконге было нежно и солнечно, а в Китае, когда я увидела его в самый первый раз, было туманно, душно, влажно, тепло, уютно и странно. Мы поймали аэроэкспресс и понеслись, качаясь, в город. За окнами маячили хайвеи, лохматые обочины и спальные районы. Проще говоря, за окнами маячила Москва. Кажется, я сказала это вслух, и болгарка Кристина подтвердила: пост-советск, он самый! Но это, безусловно, был ещё не иной мир, и даже не портал в иной мир, а всего лишь неказистая обложка, странно знакомая. Пахло мифом. Надо было ступить на землю - и провалиться в неё. Не пришлось и стараться: поезд сам ввинтился в подземелье и выплюнул нас на первой станции метро. А когда мы вышли на поверхность, вокруг уже был Китай.

Наш дешёвый гостеприимный хостел был запрятан в хутун, как в тайный кармашек. Хозяева подбодряюще написали на сайте: "Найти нас просто - над дверью висят красные фонарики!" Что мы увидели, вынырнув из метро? Конечно, красные фонарики. Фонарики прямо, фонарики направо и налево. Потому что только ленивый не повесит над дверью бумажный фонарь, да и ши-цза, каменных львов, только ленивый не посадит перед той же дверью. У иных вокруг каменных шей завязаны огромные красные банты, похожие на те, что завязывали нам на девчёночьи головы первого сентября.

Махнув рукой на бессовестно-бесполезные ориентиры, мы уткнулись в карту. Мы - это пять штук отменных компьютерных голов, набитых инженерными мозгами. Работает везде, кроме Китая! Хутуны - лабиринты средневековых улочек, убогих и прекрасных, затянутых проводами и зеленью, бельевыми верёвками, выцветшими рекламами, по ним бегают дети и ездят велосипеды, а также мопеды, рикши и другие неопознанные средства передвижения. Не зевай в хутуне - переедут! Или наорут. Или возьмут тебя с чемоданом, у которого так своевременно отвалилось колесо, и бесплатно подвезут к самой двери того самого хостела - с тебя, дурака, и деньги брать смешно. В Китае ничтожно мало западных лиц, и ты со своей европейской физиономией всюду в диковинку. Дети показывают на тебя пальцами, старики хмуро разглядывают, прохожие на улице смотрят прямо и без улыбки, с любопытством и лёгким отвращением. Красивые китайские девушки с кожей дивного карамельного цвета, стоящие за прилавком, прыскают в кулак, смеются, закрывая рот ладонями, и убегают звать кого-нибудь, кто может связать по английски два-три слова - больше и не надо, чтобы продать турику лапшу. Даже в современном, советском, мегаполисном Пекине я чувствовала себя незваным колонизатором. В Сиане же на голове моей вырастал пробковый шлем. Там время правда столетней давности - как минимум, а то и двухсотлетней - не удивлюсь.

В хутунах первыми мне в глаза посмотрели львы. Не каменные, а медные - дверные ручки, львиные головы с кольцами во рту. В тот же вечер мы бродили, выбравшись из хутуна на улицу позначительней, в поисках первой китайской еды, и нашли фруктовый рынок, где взвесили себе питайи - драконьих яблок, а ещё - огромных персиков, и странные сливы в жёсткой кожуре, которые я всю конференцию не решалась съесть. В кондитерской лавке я купила кусочек ярко-зелёного бисквитного рулета - вкусного, но почти не сладкого, потому что китайцы - странные люди. Совсем уже в ночи мы выбрали едальню, первую попавшуюся, и мне выдали огромную тарелку риса с грибами, мясом и китайским соусом. Девушка за столиком напротив уписывала гигантскую миску лапши. У неё в тарелке плавала половинка чайного яйца, она ловка поймала её палочками. Я свою такую же неловко подвинула ко краю тарелки.

В хутунах есть что-то такое... Забытое и знакомое, как самое давнее детство. Бесконечная вселенная, укладывающаяся в Дубну. Я не знаю. Мне всё время казалось, что за следующим поворотом будет то, что вертится на кончике языка, но срывается. Это параллельная реальность, бесспорно. Но она, кажется, могла быть моей. Или всё-таки... была?

А Китай - не красный с золотом. Он - серый с зелёным.

Second Semester

books and owls
Открыла семестр. Перед тем, как открыть семестр, отчаянно носилась по четвёртому этажу, пытаясь открыть хотя бы аудиторию. Мои студенты, ещё не подозревающие, что они мои, смиренно топтались у запертых дверей. А потом смиренно ждали, пока загрузится компьютер, пока откроются слайды, пока я прицеплю микрофон куда следует. Они славные: молчат, слушают, смотрят, спрашивают. И всё равно мне снова придётся привыкать к ним, чтобы голос перестал срываться, а мысли - разбегаться, чтобы английский не отключался посередине, как севшая батарейка. Всё равно я их боюсь. (Диалог с лордом: "Я боюсь!" - "Нормально, it's the human condition: мы всегда боимся." - "Я боюсь больше, чем обычно!") Всё равно я к ним привыкну, запомню их лица, причёски и надписи на футболках, слегка оперсонажу, немного полюблю. После лекции подошёл студент из прошлого семестра: "Nice to see you again, Анна!" И ещё один, пока незнакомый: "Мисс, мы всю лекцию пытались разгадать ваш акцент... Вы откуда?" Третьего я подслушала: он на выходе встретил товарища и поделился опытом: "How was it?" - "T'was alright." Могло быть хуже, я считаю. Но завтра высокие ставки: та же группа, семь-тридцать утра, шанс отыграться. В среду - новая партия, белый лист. Мне ужасно хочется сделать это хорошо. Может, потому, что я нечаянно провозгласила лекторство своим законным ремеслом?

Но до чего же трудно оно даётся! Зато я чувствую, что не ем свой хлеб даром. В моей вселенной это важно. Пять дней, шесть лекций, три сотни студенческих голов. И когда тут сесть и рассказать о Китае? Один свой пекинский будень, состоявший преимущественно из метаний по Западному железнодорожному вокзалу, я рассказывала лорду, как сериал: по кусочку в день. Хватило на неделю. Самое же красивое я и вовсе не тороплюсь вынимать из сердца и оборачивать в слова: всё-таки и это - сродни фотографии, а мне хочется подержать его в личных тайниках нетронутым, неизменным. В общем, я ещё немного почахну над златом в молчании. А потом оно из меня каким-нибудь образом выйдет.

В Сиане сейчас стрижи орут над древней колокольней с загнутыми скатами крыш, и китайские девушки с красивыми суровыми лицами переодеваются для концерта в цветные балахоны - одна из них будет монотонно бить в большой узкий колокол Бо тяжёлым молотом, хорошенько ухватившись за длинную рукоятку, пока её подруги быстро перебирают колокольчики поменьше и позвоньче палочками половчее. Китайские колокола поют странно, по-птичьи. Или по-кошачьи? Голосом земли, а не голосом неба. Но застываешь ты всё равно, и стоишь, как камень - белый, гладкий, тяжёлый, не знающий времени. Зато окарины в подземном переходе поют легко и совсем по-человечески, музыкант играет и приплясывает, и если захочешь - услышишь развесёлую ирландщину, потому что танец - это быстро и весело, чтобы сердце сбилось с такта, что на Западе, что на Востоке. Когда он перестаёт играть, он бросается вырезать на гладких боках чёрных окарин драконов, птиц и бамбук, и наши западные имена "по-китайски" - чем бы турист ни тешился, лишь бы мимо не ходил. Это как со скорпионами на палочках, которых мы видели на пекинском базаре: скорпионы перебирают лапками, туристы морщатся и фотографируют, а местные, я уверена, смеются с нескрываемой издёвкой: "Ты посмотри на этих идиотов, они же клюнут!"

Окарина тяжёлая и тёплая, ложится в ладони, как большое яйцо - не дракона и не феникса, которыми завалены прилавки, а той неведомой зверушки, что уселась на загнутом коньке старой серой крыши и потихоньку обрастает мхом, чуть морщась на обступившие провода, но, в общем, не слишком из-за них расстраиваясь: провода - они как пыль, сегодня есть, через сто лет - след простыл. Что ей до них.

Небо над Гонконгом

peace
Прекрасный перевалочный пункт. Уже в Азии, ещё только сквозь стекло:

WCCI 2014

books and owls
Если я не начну записывать, я начну забывать. А мне хотелось бы помнить.

Во-первых, запомнить наконец, что заниматься наукой, а не фигнёй, можно только в одиночку. Это всегда личный выбор, личный прыжок веры, личное усилие, совершать которое приходится не единожды, а ежедневно, ежечасно. Научная тусовка, даже блистательная - всё равно в конечном счёте кружок по интересам, где непременно найдётся человек, готовый одобрительно похлопать тебя по плечу (и человек, готовый разорвать тебя на тряпочки - из спортивного интереса). Не стоит делать из этого вывод о качестве своего дела. Вообще: никогда не стоит закладывать меру качества в людей, особенно - в скопления людей. Слушать можно отдельных N и M, потому что без ролевых моделей тяжко, но и их - с оглядкой, оценивая и переоценивая, с весами и линейкой, с лудунем в сердце, чующим истину, отличающим неправду. А всё, что говорит сообщество - благая чушь, buzzwords, руда, необходимая, но недостаточная. Прав Кристофер (вот он сидит на диване в хостеле, вытянув ноги, стёртые до пузырей в Запретном Городе): даже те преподы, что на первом курсе сияли богоподобием, в конце концов оказываются обыкновенными людьми. Но это не значит, что чистых форм нет - просто они фрагментарны. Собрать из осколков "вечность" - личное дело каждого. И если ты искал учителя, но не нашёл - может, ты сам стал учителем?

Но было и золото. Поль Вербос, изобретатель метода обратного распространения ошибки, маленький, кругленький, седой и кудрявый, с уютной хоббичьей лысиной на макушке, страстно рассуждающий о великом будущем нейронных сетей и человечества, в которое мгновенно веришь. Это чистый сай-фай: доклад об актуальных темах вычислительного интеллекта, переходящий в философские дискуссии о необходимой роботам морали - хорошо, мы сделаем им мозг, а как мы сделаем им душу? Вербос - ходячий комикс, на его лекциях чувствуешь себя сразу и бэтменом, и спайдерменом, а на коленях у тебя по-кошачьи сворачивается судьба человечества. Я потом встретила его в лифте и призналась в любви: "Я ходила на все ваши доклады!" - "Why, it's very kind of you".

Аудитория не уступает докладчикам: человек с искусственной рукой, выглядывающей из белого рукава рубашки - три металлических пальца, ловко складывающиеся в крюк - рассуждает, откуда лучше добывать энергию: из атмосферы или из открытого космоса? О любви и морали спрашивает человек в соломенной ковбойской шляпе, с мягкими вьющимися волосами до плеч: мы всю конференцию случайно попадаем на одни и те же доклады, пока мне его не представляют, наконец: Джошуа, из Новой Зеландии, он живёт на ферме, занимается наукой и путешествует по миру босиком. Это он говорит на пленарке по Human Brain Project: "We are not human bodies, we are human beings." Доклад под названием "когнитивные функции эстетических эмоций" растаскивается на цитаты, потому что там важное: любая точка жизни - это точка стагнации. Творчество - единственный движок, выталкивающий нас из этой точки. Красивыми человек считает предметы и явления, напоминающие ему о смысле (creating a sense of purpose), а музыка - всего лишь самый эффективный метод борьбы с когнитивным диссонансом. Я перечитаю и разверну, если оно окажется стоящим, но... сам факт. Математики. Инженеры. *смеётся* Была ещё прекрасная секция, посвящённая тайной любви искусства и эволюционных алгоритмов, где десять итальянских художников и десять итальянских учёных собрались, чтобы вывести постмодернистскую формулу: скрещивай и мутируй! Вопрос из зала: художникам понравилось? Ответ: Ещё бы! Они требовали продолжения банкета.

На этой конференции я не подружилась с новыми людьми, но подружилась со старыми: мы не первый год видим и знаем друг друга, потому что застряли в одном универе, но только в бесконечной очереди к воротам Запретного Города первый раз заговорили о детстве, только на склонах императорского кургана, закрытого для археологов по суеверным причинам, заговорили о том, во что верим.

Красивым человек называет то, что напоминает ему о смысле. Я не знаю, была ли в пекинской конференции польза, и значила ли она хоть что-то для науки и - да-да! - судьбы человечества. Знаю только, что там было красиво.

Home again

road
В Поднебесной неба-то и не хватало: дома оно ярче, и солнце ярче, я отвыкла, глаза болят. И съедобной еды не хватало: отлежавшись от самолёта, я отправилась прямиком на кухню - наскоро печь яблочный пирог. Я вернулась из Китая, Пекина, Сианя. Кажется, я выпила-таки с Азией на брудершафт, и теперь имею право судить и рассказывать. Я привезла бесконечное количество прекрасного барахла, среди которого, помимо историй, есть столик для чайных церемоний и выводок неведомых зверушек. Помесь бульдога с единорогом меняет цвет, если полить его тёплым чаем, он достался мне вдобавок к столику, пришёл сам, а второго, того, что с жабрами и рожками, я купила за щедрую цену, не торгуясь, потому что не могла пройти мимо этой тёплой собачьей физиономии. Так и представляешь, как он отчаянно виляет рыбьим своим хвостом. Лорд окрестил его Фредом. А маленький пусть будет Чан-чунь - Китаю к лицу древний неуместный пафос.

Неведома зверушка


Истории будут. Но, Боже, как хорошо дома. Я иногда забываю, как люблю этот свой ходячий замок, набитый памятью, грязной посудой, смыслом, людьми и собаками, нестираными носками, зеркалами и любовью, которая не перестаёт.

To Beijing

road
Смотреть на облака вблизи - всё равно что смотреть сны: их так же трудно вспоминать потом. Может, в когнитивном диссонансе дело: разум поскорее забывает, что сквозь вату и маршмаллоу можно пролетать.

А по времени я сейчас ближе всего к Сибири. В Гонконге солнце - оказывается, оно здесь бывает - и много самолётов с драконьими хвостами. С воздуха кажется, что самолёты садятся прямо в воду - это очень красиво.

До Пекина осталось несколько часов. Я дизориентирована во времени и пространстве. И, как обычно, счастлива.

И не абстракций

peace
Давненько не брал я в руки шашек.

The purpose of life must lie in storytelling

peace
- Ты, душа моя, всё на свете романтизируешь.
- Да. Я, между прочим, долго этому училась.

Странное какое-то

books and owls
Я шла в университетский книжный посмотреть сестре словари, а вышла с геймановским "Океаном в конце дороги". И дался мне этот Гейман? У его книг вкус пережёванной жвачки, вторичный до зубовного скрежета, неестественный, как восковая фигура Джонни Деппа в музее мадам Тюссо, самовлюблённый, как... как я! Я понимаю Геймана только в формате кино, в Коралине и Зеркальной Маске, в форме сна с подспудным смыслом, который и словами-то не поймаешь, а только видениями, приходящими под утро - зачем же я продолжаю компульсивно его покупать?! Оправдываясь: может, ради названий? The ocean at the end of the lane - сама себе история, ставьте точку. Как арефьевское одностишие - совершенство лаконизма. Или Fragile things (Хрупкие вещи) - и всем всё понятно. F r a g i l e. T h i n g s. А тридцать рассказов, которые внутри, можно опустить.

Ещё я, кажется, скупаю Геймана ради еврейского русского мальчика из Канады, который первым пытался сосватать нас друг другу. Этот мальчик говорил со мной долго и пространно в самый необходимый момент полной изоляции, до всяких там Лордов и ФёдорМихалычей, до того, как я научилась растекаться мысью, мозгами и прочими внутренностями по древу ЖЖ, до того, как я начала читать Борхеса, до того, как я перестала читать Борхеса. Мальчику: видишь, я всё помню. Всему радуюсь. Обо всём благодарю. И ты делай так же.

А читать я могу только взрослых. Хотя бы таких же взрослых, как я.

The Lake

peace
Вчера пост был обо мне, сегодня будет о Байкале.

Syberia

peace
А это - ностальгический пост, потому что мне захотелось вспомнить эпическое путешествие на Байкал, о котором я так и не рассказала толком. Тогда, в сентябре-2013, было много всего. Я отправляла из Сибири влюблённые смс-ки лорду в Африку и звонила маме каждый вечер, чтобы узнать, не умерла ли бабушка. Но факт остаётся фактом: ничего сказочнее Сибири со мной не случалось. Там белки в лесу гоняли дятлов, огромные белые лайки выгуливали людей, парочка американских русских безуспешно искала паранормальные явления, бурят Федя включал вечерами "Мельницу", Байкал включал вечерами закаты, чайки летали на уровне глаз, по степи бродили мохнатые яки, а рельсы уходили в воду, прозрачную и синюю, и мы катались вокруг на стимпанковых поездах в компании миядзаковских бабушек, промочив ноги до колен.

Марина и её файербол:

Fake it till you make it

books and owls
- Thanks a lot, ma'am! It was very nice. - Вот они, последние слова моих студентов - суховатый, но добрый вердикт, пролившийся бальзамом на моё полное сомнений сердце. Я час сидела в семинарской комнате, повесив твидовый пиджак на спинку кресла и распустив волосы, а они приходили по одному, листали свои работы, доверительным извиняющимся тоном объясняли, почему не смогли вот это и плохо подготовились вот к тому, улыбались, жаловались на учёбу. Я вспоминала вслух, как это было в 2003, и чувствовала себя одновременно ископаемым студентом и зелёным преподом. Мне так интересно их разглядывать. Мне так нравится понятно объяснять им. Мне так хочется, чтобы никто не ушёл обиженным или пустым.

Конечно, это ролевая игра, но такая роль мне в масть, твидовый пиджак идёт кареглазым, а книжность и одиночество - уму и сердцу.

TV movie of our lives

road
А ещё есть вещи, о которых я не могу рассказывать, потому что это персональный сюр, слишком не похожий на правду. Гранадилла, она же пассифлора, зреющая в окне ванной комнаты. Соседское лимонное дерево снова всё в лимонах. Сити (как ещё назовёшь футуристическую ломаную линию небоскрёбов?) на фоне двумерных холмов, так хорошо кадрируемый окнами моей лаборатории, синий, лиловый, розовый. Библиотека с огромными круглыми окнами, врытая в землю на два этажа. Серебряный воздушный шар над стеклянными башнями Йоханнесбурга. Эмигрантский вечер русской музыки, хорошее вино, cucumber sandwiches, лорд Грегори с сияющими глазами: "Я не знал, что в параллельный мир можно так легко попасть!" Вот и он, наконец, почувствовал, что попал в кино. Я-то давно работаю персонажем.

So this is the new year

road
Мне 28 лет. Странное число: делится на два дважды и превращается в семёрку. Самоподобное. Давайте считать, что это фрактал (а я - дерево). Очень двухместное число. Как своевременно :)

Этот год начался в Питере, пролетел сквозь Солярис, Сибирь и смерть (тоже - две), и вернул в исходную точку, но на новый виток - как водится. Послезавтра мои студенты пишут экзамен. Я читала им лекции целый дурацкий семестр.

А вообще, друзья, мне очень повезло. И я очень счастлива. Правда.

syberia

Latest Month

October 2014
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by Golly Kim