Кликала я, кликала по симпатичным лицам (ну, симпатичных-то там почти нет, если быть честной), а мне и говорят:

"Ирреальные притязания нарциссической личности, замкнутость в мире субъективных представлений. Аффективные колебания, неадекватная самооценка. Упрямство, недисциплинированность. Сниженный контроль над своим поведением, гипоманические или меланхолические переживания."

И ведь не поспоришь. Нарциссическое мое вам искреннее, да. Если кому и что - это был тест Сонди.

Чуть-чуть не поссорившись с рыцарем печального образа и пообещав принести ему что-нибудь почитать, я отправилась этим утром в библиотеку. Утро выдалось на редкость унылое и мрачное, с посвистывающим ветром - видимо, чтобы не забывать обо всех, оставшихся в северном полушарии (видите, Африка с вами солидарна), но в библиотеке уютно всегда - пахнет книгами и не пахнет людьми. Я прогуливалась между полок, останавливаясь помедитировать то на факсимильное издание исландских средневековых текстов, то на биографию Вирджинии Вулф (оказывается, муж ее не любил, вот и утопилась - утверждал автор).

Выйдя на промозглый африканский холодок со стопкой разношерстных изданий, почувствовала себя победителем хандры и стихии и отправилась пить кофе. Вошла в кафетерию и замерла: у прилавка неловко покупал пончик будущий писатель, которого я однажды пригласила на свидание. Он с тех пор подстриг волосы, поменял манеру говорить и нисколько не прибавил в росте. Сердце ненадолго зашлось - это со мной редко, и потому, наверное, всегда так приятно. Вдохнула, выдохнула, подождала с минуту. Спокойно поздоровалась, проходя мимо - я предпочитаю держать прошлое в чистоте, порядке и свободном душевном доступе.

В кафетерии мы беззвучно боролись за внимание широкой публики с неким музыкантом: моя высокая стопка книг на столике против его большого черного футляра для виолончели на полу. Счет был равный.

Покончив с подогревающими напитками, решила по совету библиотекаря получить студенческую карточку нового образца - ну и что, что год почти кончился?

Не задавая лишних вопросов (то есть не проронив ни слова), карточку мне за пять минут напечатали - новенькую, пластиковую, и почему-то со старой фотографией. Вгляделась в свою физиономию годовалой давности: изменилось, конечно, мало. Разве что косметики на лице и тоски во взоре стало в два раза меньше. Не знаю, надолго ли, но пока что ветер - попутный, и пахнет он африканским цветочным ноябрем. Воистину, "Я поймал волну - теперь хрен ты меня достанешь!"

Недавно мы сидели с Бельгийским Братом за грязным деревянным столиком около студенческого кафе и попивали дешевый кофе из больших пенопластовых стаканчиков. Накрапывал тепленький дождик, вокруг валялись бумажные фантики, по газонам скакали воробьи-побирушки, встряхивались, выбирали крошки, а мимо быстрым шагом проходили красивые студенты в обнимку с не менее красивыми студентками. Бельгийский Брат рассказывал о своих приключениях на американских горках и о том, что важно постоянно дополнять картину мира новыми деталями, но выбирать детали следует всегда разумно и осторожно. Я тем временем любовалась его рыжими волосами и вслушивалась в его музыкальный бельгийский акцент, смотрела, как он смотрит, как щурит глаза, как смеется тихонечко и мило, как теребит кофейный стаканчик и складывает пополам бумажный пакет, потому что вот такими-то подробностями пренебрегать не стоит вообще никогда. Конечно, жизнь - это именно минута за минутой, и чем быстрее, тем, следовательно, лучше, потому что оно всегда медленно, когда плохо.

У нас два дня подряд - слепой дождик, он же - грибной. Двадцать три года подряд... И вообще, эгоцентризм не лечится быстро, если лечится в принципе. Я верю во многое, но точно не верю в растворимое счастье, которое "съел - и порядок!" В преодоление одиночества я тоже не очень верю, но могу представить сценарий, где обе стороны просто согласятся слушать. Терпеливо. Без гарантий. Какие, простите, гарантии?

Садись, дорогой мой. Садись поудобней. Говорить я буду долго.

Ну что, вот и ноябрь. В этом месяце мне предстоит переделать много дел, навсегда отбросить сомнения и разрешить несколько неразрешимых задач. Мало читаю, много плачу, и все - по делу. А вообще - надо бы больше наблюдать и меньше смотреться в метафорическое зеркало. И как-то фиксировать, пока не протекло сквозь пальцы и не превратилось в фон. Стать добрее, веселее и внимательнее, больше читать. Последнее, правда, редко способствует второму, но это просто удушливо-тоскливые экзистенциалисты давят на неокрепшую психику. Разбавлю, пожалуй, Чарльзом Вильямсом и Нилом Гейманом. Геймановская общая бестолковость в моей нынешней ситуации как нельзя кстати: усердно учусь эмоциональному восприятию реальности. Несколько странно учиться тому, что всегда имелось в избытке, но со временем атрофировалось - я-то была совершенно уверена, что время на меня пока не действует. Вообще, странно ощущать, что за плечами какой-никакой, а все-таки опыт, какой-никакой, а все-таки кризис, и все это вместе - пройденный этап, перевернутая страница, отметка на дереве. Может быть, вот и он, долгожданный конец переходного возраста?

Коннотация - великая штука, смею заметить. Недавно я раздумывала над возможным переводом словосочетания "русская тоска" на аглицкий, и первым в голову почему-то прыгнуло "Russian angst". Подумайте только, что за смена декораций: вместо промокших осенних листьев вперемешку с эстетикой Тарковского получаем нечто незрелое, до глупости смешное, покрытое прыщиками. Прямо как в немалоизвестной повести о школе волшебников - высмеивание чудовищ как метод борьбы с ними.

Осень в душе и очки на носу - это, конечно, замечательно, но:

"Мне сегодня в передаче был звонок: обругали интеллигента – мол, он между поллюцией и мастурбацией пребывает. Я в ответ рассказал случай с академиком Лихачёвым: тот отдыхал в санатории «Узкое» и как-то сказал, что отдыхающие стали менее интеллигентными. Собеседник удивился и спросил, каков критерий. Лихачёв спросил, знает ли собеседник авторов картин, висящих по стенам гостиной. Не знал. Сюжеты? Не знает – так, какая-то мифология. На что Лихачёв, не боясь обвинений в том, что он осуждает ближнего, заметил, что интеллигент – это человек, который не может жить, не зная смысла окружающего его мира. Поскольку передача была о смысле жизни, мне показалось это уместным – ведь обычно «смысл жизни» понимают как поиск смысла своего существования, но внутренний смысл неотделим от поиска смысла того, что вовне. Если утрачивается интерес к окружающему, утрачивается интерес и к собственной душе."

Так редко Ты, Господи, сам набираешь номер, что, кажется, давно пора бы жителям Земли привыкнуть самостоятельно позванивать. В конце концов, нас много, а Ты - один. Знаю, да, и все-таки каждый раз поглядываю на телефон, проходя мимо, прислушиваюсь из каждой комнаты - может быть, сегодня позвонишь? Ты, конечно, знаешь, как мне тут, но ведь описание субъективной картины услышать можно только из моих уст. А объективная картина нас с Тобой давно не интересует. Просто понимаешь, создал же Ты меня интровертом до мозга костей. Я боюсь навязываться. Я вообще боюсь телефонов.

У нас, наверное, лето, хотя и не по календарю. Прячу шапочки и зеленые свитера, вытаскиваю на свет Божий красные и черные сарафаны. Три компьютера-богатыря тем временем монотонно гудят и высчитывают экспериментальные данные. Вот, похоже, и настал конец сказке про белого бычка - сочувствующие и соболезнующие аплодируют, аплодируют...

Учусь отказываться от одиночества. Это очень трудно - оказывается, я к нему ужасно привязана. Вам ли не знать, что первый импульс интроверта в ответ на чью-то попытку заглянуть в его дикую интровертскую душу - оттолкнуть, второй - тоже оттолкнуть, ну, а третий... Тоже - оттолкнуть. Вообще, это же самое трудное, в этом самая огромная жертва не-одиночества - отказ от единоличного обладания собственным мирком. Теоретизируя на подобные темы, мне всегда казалось, что по-настоящему приоткрывать свою и чужую бездонности, да еще и основательно перемешивать ингредиенты должно быть трудно и болезненно. Теория подтвердилась практикой на пять. Загвоздка в том, что оно того стоит, и вообще жить хочется.

Непонятно, каким образом сбился курс: то ли я все пересчитала, то ли жизнь, то ли железку кто-то сунул под компас, то ли так все и было задумано с самого начала. Пойду читать Вирджинию Вулф с мандаринами и яблоками. И будет мне счастье.

Замечательна жизнь еще и за то, что "всегда найдется кто-то, кто укажет тебе на дверь". Придет вовремя, станет другом, объяснит непонятное, покажет, что это вот - лампочка, а солнце - оно там. Выслушает, поймет, похлопает по плечу, успокоит, утешит и... уйдет. Бескорыстный человек-вектор не возьмет ни любви, ни нежности, ни клятв, ни жертв. Покажет - и уйдет. Такая уж у него миссия. Небесная служба 991, вызываю ангела!

menedin, спасибо. И с днем рождения, раз уж зашла о тебе речь. Ангелов отпускают, но помнят. А телефонные номера - записывают. Мало ли что.

Родители на днях вернулись из поездки в Швецию, где пробыли месяц, и я в первый раз поняла, как соскучилась по маме. Расставались, конечно, и раньше, и даже на полгода - я, наверное, тогда тоже скучала, но проходило мое скучание неосознанно и в общих фразах, в духе "что-то не так", а потом "ага, вот теперь уже опять все так". Сейчас разница по-настоящему почувствовалась, и если не сформулировалась, то хотя бы обрела бедненькую словесную форму.

Наверное, это то самое клише, так называемое женское призвание, уготованное маме, как всемогущей хозяйке - хранительница очага. Звучит избито, кто бы спорил. И все-таки без мамы домашний быт теряет смысл. Готовится, убирается и даже естся в родительском доме без родителей постольку-поскольку, исключительно ради поддержания жизненных функций. Быт надо за что-то зацепить, наполнить чем-то, преобразить, а как это делается - непонятно. Возможно, дело в отсутствии какого-либо "зачем". Мне одной - а зачем? Наверное, "зачем" появилось бы, живи я отшельницей уже не первый год. Но вот нет такого опыта. И слава Богу, наверное. Потребность кого-нибудь любить - хорошая штука.

С мамой стираются приоритеты вещей и событий. Философские беседы значат не больше, чем чашка хорошего чая. И не меньше. Потому что чашка хорошего чая в компании моих милых, чудных, любимых и славных людей значит очень-очень много. Такие вот локальные явления экзистенциального масштаба. Жизнь на Марсе продолжается!

Почему-то стыдно в этом признаваться. Ведь закоренелая отшельница, познавшая Вселенскую Тоску и все муки Экзистенциального Кризиса. Отрешившаяся сознательно и бессознательно, махнувшая рукой, зарывшаяся в книги, разочарованная, умудренная, и прочая, и прочая. Такое - да ну вас, только не со мной, не может быть, не смешите, перестаньте издеваться - больно ведь.

И вдруг понимаешь, что да, бывает - просто любят (просто любишь). Не за то и не за это, совершенно просто так. Можешь разозлиться, больно пнуть ногой, устроить дурацкую сцену и исчезнуть навсегда, и все-таки - будут любить (будешь любить), потому что здесь по-настоящему ничего не раскладывается на А и Б. Циферки скатываются в комочек, сжимаются в кулачок и перестают существовать. Без них становится страшно и странно. Еще бы - у меня в жизни давно не было ничего, кроме циферок.

Но это все сошло бы мне с рук, ей-богу. Откреститься и уплыть в неизвестность на белом теплоходе - такое наше все, что лучше не придумаешь. Махнуть еще, пожалуй, платочком на прощание и оставить фотографию в рамке. Только как рубить канат, когда не осталось никаких циферок, спрашиваю я вас?

Но самое-то страшное: помимо иррационального "будь навсегда", А и Б тоже странным образом сходятся. Не могу прийти в себя. Так что, действительно бывает? Или Господь снова пошутил?

Это - прекрасно.

Люди, внезапно пропадающие из ЖЖ - небольшой, но крепкий удар по ЖЖ-зависимым. Внезапно начинаешь усиленно раздумывать над судьбой растворившегося в эфире: что у него, трагедия? Любовь размером с мир? Внезапное счастье? Невыносимая боль? И рефреном через все вышеперечисленное: у него там жизнь. И какая бы она ни была, она, пожалуй, стоит больше, чем несколько твоих разрозненных строк. Пусть бы даже и гладких. Такая жизнь, которая отрывает от экрана - вот она как раз и стоит. Иногда она даже стоит жизни. Иногда.

И ведь не всеобъемлющее счастье, не мировая катастрофа, все то же привычное саднящее побаливание и пыль столбом. Просто наклоняешься однажды и подбираешь осколочек цветного стекла - маленький, мутный, чуть поблескивающий. Держишь между пальцев, протираешь, пачкая руки, и смотришь сквозь: да нет, мир так просто не меняется. Хоть розовые очки надень, хоть зеленые, хоть дорогие - оно ведь все здесь, вот в этой голове, правда? Или нет?

Если попытаться искать в вещах символику, каждый осколочек мира наполнится смыслом, причем каким - обращенным к тебе настолько непосредственно, что становится неудобно за собственную важность и страшно от собственной ответственности. Мир обрушивается сверху, успевая крикнуть: "Лови!" Я поймаю, конечно, но упаду. Так и знай, мир. Все, теперь я тебя предупредила.

Мой цветной осколочек все-таки прекрасен. Такой маленький и такой цветной. Я, конечно, не легковерна, я разочарована в стекле, у меня на пальцах шрамы от порезов - белыми полосками. Но, Господи, как хочется покрепче сжать в руке крохотную дверь в иное измерение. Господи, я всегда хотела учиться у Тебя чувству юмора. Уж в чем-в чем, а в этом человечеству до Тебя никогда не дорасти.

Вот это вот дерево. Сегодня уже, видите, весна.

Моя привычно пустая лаборатория с годами переходит на новые уровни пустоты. Меня все чаще встречает не только запертая дверь, но и запертая перед дверью решетка. Решетка обыкновенно запирается на ночь и бывает отпираема первым, явившимся на работу с утра, после чего весь день стоит, гостеприимно распахнутая. Открыть эту решетку - тот еще трюк, и всякий новичок проходит ритуал посвящения в тайну замкá, прежде чем стать полноценным членом тайного ордена и получить в пожизненное владение копию ключа. Здесь бы к месту пожаловаться на редеющие ряды стремящихся к тайному знанию и прочей магии, но видимость легко вводит в заблуждение: от имени членов тайного ордена в мой отделанный серебром гуглевский почтовый ящик ежедневно приходят многочисленные послания. Я, пожалуй, давно бы в полной мере вкусила все прелести отшельничества, кабы не тайный орден искусственных мозгов, великий и ужасный. Жизнь его кипит и происходит, а реальность - увы реальности! - просто существует в иных измерениях. Сегодня у меня над головой по-нахальному громко пищали и скребли коготками. Однако же, премилая картина: внизу - компьютеры, сверху - компьютеры, посередине - крысы. Мерзость запустения? Бывает забавно наблюдать за реакцией непосвященных: "А вы заходите ко мне как-нибудь, у меня слишком безлюдно. Найти очень легко: на четвертом этаже поверните направо и идите прямо вдоль по темному коридору до тех пор, пока слева не увидите дверь с большими цифрами: '666'."

По дороге домой думала, что в урбанистической Африке, конечно, ни культуры, ни истории, ни детства (просто мы тогда много переезжали, и мой ежедневный маршрут сейчас не включает в себя ни одной точки, достойной ностальгии), ничего личного и ничего святого, но из-за всех этих безразличных мне современных построек встает безразличная к человеку африканская природа - без контекста. Здесь памяти совершенно не за что зацепиться, на восприятие не наслаивается ни одного готового образа - вот эти вот пейзажи не ассоциируются ни с художниками, ни с литераторами, они просто есть, и ты, глядящий в оба - первый, пропускающий их через свой исторический, культурный, напичканный готовыми шаблонами человеческий разум. Где осядет? Какие подберешь эпитеты, с чем сравнишь, куда поставишь? Конечно, чужое - потому что тебе никто об этом еще не рассказывал. Не за что зацепиться услужливой памяти - увы. А может быть, все-таки есть в тебе, человек, что-нибудь кроме памяти? Может быть, все-таки сумеешь настроить рецепторы на обработку новой информации? Будешь смелый и первый скажешь: "прекрасно"?

В зимне-осенней Африке весна наступает без пафоса сибирских ледоходов - просто становится тепло. За одну какую-то неделю, от силы две, разогреется воздух, а пока он еще свежий, холодный, прозрачный - вдыхаю глубоко и медленно выдыхаю. После обеда солнце светит по-зимнему - все как будто подернуто коричневой сепией, все, кроме неба - ясного, густо-синего сверху донизу. На его фоне причудливо изогнутые джакаранды, так и не сбросившие мелкой желтой листвы, похожи на филигрань из черненого золота - тонкие веточки падают на лобовое стекло, скатываются и остаются лежать. Безветрие. Предвесеннее безмолвие. Конец рабочего дня.

Может быть, это все моя африканская простуда, плюс нечистая совесть закоренелой лентяйки, но под утро стали сниться сюжетные и, более того, претендующие на шифрующееся подсознание сны (вместо привычного не запоминающегося винегрета из недавних событий и нашинкованных воспоминаний).

Действие происходило на вокзале. Я одновременно провожала кого-то и сама куда-то уезжала - нам надо было распрощаться и сесть на разные поезда. Кого именно провожала, вспомнить не получается, но мне кажется, что все-таки любимую сестру Настеньку. Так как до моего отправления оставалось довольно много времени, я решила провожать по всем правилам: вошла вместе с сестрой в поезд, помогла устроиться и преспокойно уселась рядом - как бы, куда торопиться, если можно еще немного поболтать? Мы смеялись и беседовали о разнообразной чепухе - предметы разговора память не зафиксировала. В какой-то момент я вдруг поняла, что поезд вот-вот отойдет, и давно пора сваливать. Устремилась к двери. Дверь там была какая-то неправильная, больше похожая на автобусную - она бесшумно закрылась перед моим носом, прямо по канонам нормального американского фильма. Поезд мгновенно тронулся и начал набирать скорость. Я, естественно, заколотила по двери кулаками, закричала "остановите!" и стала лихорадочно искать кнопку связи с машинистом. Увы, никакой кнопки там не нашлось, как не было и проводников, или еще каких-нибудь сочувствующих и власть имеющих. Я, надо сказать, удивительно быстро успокоилась и неспешно отправилась в проход - стоять у окна и думать о вечном. Никаких мыслей в духе "сойти на ближайшей станции" в голове не промелькнуло - наоборот, откуда-то взялась твердая решимость ехать до конца. Я смотрела в окно с отрешенным спокойствием сытого слона и думала: "Какая, в сущности, разница? Только бы ехать."

Досушиваю вещи в ванной около горячих труб, чтобы завтра их, сухие и тепленькие, запихнуть в зеленый чемодан, закрыть его, крепко прижимая сверху локтем, повесить замочек, дождаться НИИЧАВОйскую машину и снова отправиться в путь. Боюсь, что так однажды отучусь бросать якорь. Заражусь любовью к миру-между-мирами и стану, как наркоман, тратить последнее на билет в куда-угодно со множеством бесконечных пересадок. Вот так и понимаешь цыганщину в добром смысле слова. Цыганщина как крайняя форма эскапизма, угу. Так как в моей вполне себе устоявшейся системе ценностей и некоторое время назад сформировавшемся мироочучении эскапизм занимает неоднозначное место, буду пока тренироваться с якорями: забрасывать и поднимать. И проверять цепи на прочность.

Улетаю послезавтра обратно в Африку, нанеся, как водится, ущерб в виде разрушений эпического масштаба - разбила бабушкино огромное блюдо, фарфоровую чашечку, стеклянный кофейник и два хрустальных бокала (внимание: я не всегда такая). Если верить приметам, обеспечила всех счастьем на пару лет вперед.

Вернусь, да. Если не кирпич или еще что-нибудь непредвиденное. Хорошо тут. Правда. И безлимитный интернет, между прочим, дешевле, чем в Африке, пусть и отключается обычно в самый неподходящий момент. Это, кстати, помогает бороться с интернет-зависимостью - дело нешуточное! Так что будем жить, лучше - долго, и обязательно развиртуализуемся со всеми желающими, не желающими и ничего не подозревающими (строю очень коварные планы по собственной де-изоляции).

В Дубне замечательное лето: солнце, сосны, липы, разноцветные трехэтажные дома, кошки и цветы на балконах, и бабочки все время залетают в распахнутые окна. Я варю кофе с корицей и красным перцем, считаю ворон и котят, ничему не удивляюсь и почти всему радуюсь.

В Питере лето тоже замечательное: к моему приезду вышло солнышко и основательно обжигало (обожгло-таки). Зато теперь я могу похвастаться темным загаром из города дождей - похоже, север меня действительно любит. Взаимно, конечно. Петербург красивый, северный, европейский и искусственный. Мы сегодня вернулись в родную провинцию - буду теперь переваривать впечатления (размешивает мед в яблочном уксусе). Это ведь почти как путешествие в другую страну - честное слово! Помимо золотых барóчных дворцов запомнилось мороженое, правильное пирожное "картошка" и Невское пиво. О других впечатлениях вот так вдруг не расскажешь - не переварены, не подлежат огласке, невыразимы.

А вы с чем кофе варите?