Вчера я долго гримировалась перед зеркалом: подводка снизу, подводка сверху, зеленая тень, зеленый карандаш для пущей важности, какой-то там блеск для губ... И так мне не понравился результат, что полчаса стараний в итоге были благополучно смыты в аккурат перед парадным выходом из кельи. Совсем уже отвыкла от своего печального образа в современной веселенькой обработке.

Для тяжелой косметики имелась веская причина: мне предстояло встретиться с одиноким человеком, одиноко справляющим день своего рождения, и целый вечер впаривать ему что-нибудь про счастье, дружбу, мир и жевачку, зная при этом наверняка, что меня позвали не потому, что любят и понимают, а потому, что позвать больше некого совсем. Вообще, утешать несчастных и одиноких я считаю занятием благородным, но без определенной подготовки у меня это пока что плохо получается. Хотя тренироваться полезно всем. Сегодня вы утешаете, завтра - вас. На том и стоим. Недавно мне в кабинете врача предоставилась возможность изучить обложки разнообразных глянцевых изданий. Вырисовывалась весьма забавная закономерность: среди сплетен и всяческих советов по самоукрашению в каждом втором номере крупными буквами обещали "простые и эффективные" рецепты от депрессии. Я самодовольно усмехнулась про себя: вот-де, куда приводит жизнь легкомысленная и неосмысленная!

А вечером ко мне с сияющими глазами обратилась мама: "Анют, какую статью я нашла! Один замечательный священник пишет... О том, почему не проходит печаль." Занавес.

А вообще - все хорошо. Работается. Не скучается. Не грустится. Чего и вам желаю.

На Новый Год, как всегда, было шумно и грустно. Он встречался среди перестроечной русской эмиграции, с шампанским в одной руке и сотовым телефоном в другой - чтобы не порвать ниточку, которая между мной и нечужими людьми. Из всех нечужих, кажется, только один - не чужой по-настоящему, с которым мы уже несколько месяцев не виделись и давным-давно не говорили нормально ("Isn't that ironic - don't you think?" (c)). Он пожелал 10 лет счастья (а дальше, наверное, как получится - чтобы не умереть от передозировки). Ближе к утру nastja89 играла "Господина горных дорог" Мельницы, а я не могла слушать без смеха, и каждую строчку хотелось едко комментировать. Сдержалась.

Зато на Рождество со мной пела Хелена Бонэм-Картер в своем украинском воплощении, а на клирос откуда-то снизу доносился запах жженого сахара, и ужасно хотелось чаю. Почувствовала себя устоявшимся и небесполезным альтом, запуталась в юбке, сбегая вниз по винтовой лестнице, а потом, после службы, часа в три ночи, ежилась на улице на крыльце храма и наблюдала мерцающий Южный Крест.

Старый Новый Год встречался дома, в окружении белогвардейской русской эмиграции, в покое и радости. Белогвардейская эмиграция говорит с легким акцентом, выговаривая аккуратно и медленно каждое слово, и обращается к присутствующим не иначе как "господа" - правда, здорово? Снова пила шампанское, пела романсы, мало говорила и много слушала. Отправилась спать раньше родителей, когда гости еще не разошлись, и, засыпая под гул разговора внизу, думала: вот бы и мне после пятидесяти звать гостей, громко спорить и отстаивать хоть какую-нибудь истину.

Сейчас старательно загоняю себя в медитативно-овощное состояние, когда ни грустить невозможно, ни радоваться, а только работать и работать. Потому что пора бы уже сменить рефлексию на что-то, и вообще - перемены ждут меня, я жду у моря погоды, а погода ждет, когда рак свистнет.

Одно мне сейчас ясно: пройдет некоторое время, и я возненавижу свои эти несколько лет между 20 и 24 самой невиданной ненавистью.

Наверное, в этом волосатом человеке трудно кого-либо узнать. А ведь это, между прочим, - я.

Вот здесь огромное количество клипов замечательной Тори, из которых я больше половины не смотрела. Такое стыдно скрывать от френдов!

Вот и Рождество отпраздновали, а мне все кажется, что еще не поздно поговорить об ушедшем годе, сказать что-нибудь веско, расставить точки над "i" и прыгнуть в будущее очертя голову налегке.

( Скучно, долго, личное )

Сегодня в магазине беленькая-беленькая девочка лет пяти-шести напевала своему ну совсем уж маленькому брату "Jingle Bells". Получалось славно, но на "oh, how fun it is to ride..." она немного запнулась, потому что не помнила дальше слов (да и не могла, наверное, представить, что же это такое - one horse open sleigh), а когда заметила, что я подслушиваю - совсем смутилась и скрылась среди стендов с полотенцами.

С наступающим :)

- А когда речь зашла о Достоевском, ты почему-то расстроилась.
- Ни разу. Как ты не поймешь: я всегда говорю страстно, если мне не все равно. Мне просто до кучи вещей нет дела.

У нас все предновогоднее, жарко-летнее, искусственная лысоватая елка, на ней - красные шишки с напыленным снегом, небьющиеся шарики и разноцветные огоньки, а под елкой, как и полагается - Дед Мороз с бородищей из мишуры. Мама говорит о нем с гордостью: вот-де, нашла экземпляр в шубе до пят, а не в этой вашей кургузой курточке выше колен в духе "Всегда Кока-Кола".

У меня слезает с плеч обгоревшая кожа, падает давление, а вместе с ним - голова и сердце, но это все пустые метафоры, конечно. Варю кофе, распахиваю окна, включаю вентилятор, лежу, остываю, вспоминаю третий курс: вот так же дурно было от жары, только тогда я еще по наивности своей полагала, что, знай я английский в совершенстве, мне с людьми было бы проще. Я тогда втайне всегда держала в сумке диск любимой музыки - все надеялась поделиться с новообретенными друзьями. Так и не поделилась, потому что - интровертская стеснительность, смешное платье, нелепая стрижка и промысел Божий - сами понимаете.

А сейчас все наоборот: стала жадной и делюсь нехотя. Когда все же делюсь, заранее пренебрежительно фыркаю - не оценят, не поймут, да стоит ли вообще? И не потому, что неправильные друзья, или я такой сноб до костей мозга (хотя, по глупости своей, может, и сноб), а просто начинаешь уже интуитивно нащупывать границы субъективности и перестаешь всех подряд запихивать в заранее вымеренное школьной линеечкой прокрустово ложе. Друзья в итоге остаются при ногах, головах и естественных пропорциях, хотя и... за границей.

Не смотря ни на что (или, наоборот, благодаря всему), беспричинно- сказочно- хорошее нарядно-праздничное настроение не отпускает вот уже который день подряд. Я недавно отыскала в шкафу недовязанного белого единорога и немедленно схватилась за крючок. Крючок лег в руку так легко и удобно, как будто я хлеб насущный добываю вязанием сказочных чудищ. Единорога - в рамку и на стенку, и пусть излучает Нарнийский белый свет. Аминь.

...И все споры о Боге кончаются одинаково: одна сторона обвиняет, другая - оправдывает. Здесь ничего и никому не докажешь, во веки веков, аминь. Можно быть прекрасным прокурором. Или замечательным адвокатом. Или, соотвественно, ужасным, глупым и бездарным. Прокурором. Или адвокатом. Результат в итоге зависит не от выбранной стороны, а от размеров таланта. И от общей вовлеченности в дело, конечно. Сторону не всегда и выбираешь.

Где бы еще интернета на просмотр раздобыть. Ну, может, пригодится вам, а потом вы мне все расскажете, и станем ругаться (радоваться) вместе? Независимое, однако, кино. ;)

P.S.: Мне, как ярому анти-фанату известного фильма, не вешать бы такое здесь. Что сказать в свое оправдание... Curiosity killed the cat.

Выросшие на детском сюрреализме, на всяческих неизбежных sehnsucht и saudade, выкрашенные акварельными красками, окруженные со всех сторон бесконечной абсурдной сказкой - ну разве мы выбирали, какими стать?

( Но нету слоненка в лесу у меня, слоненка веселого нет... )

А когда доходило до песенки Белого Рыцаря, я всегда рыдала вместе с совами. И еще мне казалось, что тут (как и всюду) - тайный смысл, до которого я непременно докопаюсь, вот только вырасту и прочту самые умные книги. Оборачивать мир тайным смыслом - вообще занятие необходимое. Ну, чтобы всегда было, до чего докапываться. Счастье, что мир на это щедр весьма.

А до разгадки тайны Белого Рыцаря, кажется, докопалась-таки. Одной тайной меньше, одним пониманием больше. Собрать бы здесь всё любимое детское, из которого меня, вот такую, вырастили. Все обрывочки книг, узоры на полях, картинки на разворотах, расписные заглавные буквы, и не целиком, а именно то, неразгаданное, и потому такое нужное и дивное.

Всем радоваться!

А мы ездили к океану, в маленький и грязный пиратский городок с библиотекой и масонской ложей. Удивительно, как много в подобных местечках зависит от погоды: без солнца там почти страшно, а при солнце почти сказочно. На каждом углу - проржавленные решетки секонд-хэндов с красноречивыми вывесками: "Принимаем драгоценности и холодильники". По утрам секонд-хэнды приветливо распахивают двери и извлекают на свет Божий старинные комоды и разваливающиеся кресла-качалки. Бесцельно шляющиеся по улицам негритята присаживаются в кресла-качалки и раскачиваются долго и вдумчиво. Небритые седые рыбаки, почерневшие на солнце до такого оттенка коричневого, что белых узнаешь в них только по носам, губам и волосам, стоят с кока-колой под мышкой в очередях грязненьких супер-маркетов.

А на пляже можно, прижавшись ухом к земле, греть на солнышке постыдно-бледную спину и слушать шаги дефилирующих туда-сюда дам в купальниках и серфингистов в гидро-костюмах. Можно впечатывать следы в мокрый песок и смотреть, как океан их проглатывает. Если сидеть неподвижно и терпеливо, можно увидеть маленьких полу-прозрачных крабов, перебегающих смешно и дергано. Заходить в воду страшно - она теплая, индийская, но с людьми обращаться ласково совершенно не умеет. Меня, например, приложило ко дну раза три, после чего я решила не фамильярничать. Хотя можно, конечно, прогуливаться по черным камням, зверски колючим от раковин, иногда позволяя океану лизать твои ступни. А в песке и в расщелинах между камней находить осколки огромных раковин - и ни одной целой.

Кликала я, кликала по симпатичным лицам (ну, симпатичных-то там почти нет, если быть честной), а мне и говорят:

"Ирреальные притязания нарциссической личности, замкнутость в мире субъективных представлений. Аффективные колебания, неадекватная самооценка. Упрямство, недисциплинированность. Сниженный контроль над своим поведением, гипоманические или меланхолические переживания."

И ведь не поспоришь. Нарциссическое мое вам искреннее, да. Если кому и что - это был тест Сонди.

Чуть-чуть не поссорившись с рыцарем печального образа и пообещав принести ему что-нибудь почитать, я отправилась этим утром в библиотеку. Утро выдалось на редкость унылое и мрачное, с посвистывающим ветром - видимо, чтобы не забывать обо всех, оставшихся в северном полушарии (видите, Африка с вами солидарна), но в библиотеке уютно всегда - пахнет книгами и не пахнет людьми. Я прогуливалась между полок, останавливаясь помедитировать то на факсимильное издание исландских средневековых текстов, то на биографию Вирджинии Вулф (оказывается, муж ее не любил, вот и утопилась - утверждал автор).

Выйдя на промозглый африканский холодок со стопкой разношерстных изданий, почувствовала себя победителем хандры и стихии и отправилась пить кофе. Вошла в кафетерию и замерла: у прилавка неловко покупал пончик будущий писатель, которого я однажды пригласила на свидание. Он с тех пор подстриг волосы, поменял манеру говорить и нисколько не прибавил в росте. Сердце ненадолго зашлось - это со мной редко, и потому, наверное, всегда так приятно. Вдохнула, выдохнула, подождала с минуту. Спокойно поздоровалась, проходя мимо - я предпочитаю держать прошлое в чистоте, порядке и свободном душевном доступе.

В кафетерии мы беззвучно боролись за внимание широкой публики с неким музыкантом: моя высокая стопка книг на столике против его большого черного футляра для виолончели на полу. Счет был равный.

Покончив с подогревающими напитками, решила по совету библиотекаря получить студенческую карточку нового образца - ну и что, что год почти кончился?

Не задавая лишних вопросов (то есть не проронив ни слова), карточку мне за пять минут напечатали - новенькую, пластиковую, и почему-то со старой фотографией. Вгляделась в свою физиономию годовалой давности: изменилось, конечно, мало. Разве что косметики на лице и тоски во взоре стало в два раза меньше. Не знаю, надолго ли, но пока что ветер - попутный, и пахнет он африканским цветочным ноябрем. Воистину, "Я поймал волну - теперь хрен ты меня достанешь!"

Недавно мы сидели с Бельгийским Братом за грязным деревянным столиком около студенческого кафе и попивали дешевый кофе из больших пенопластовых стаканчиков. Накрапывал тепленький дождик, вокруг валялись бумажные фантики, по газонам скакали воробьи-побирушки, встряхивались, выбирали крошки, а мимо быстрым шагом проходили красивые студенты в обнимку с не менее красивыми студентками. Бельгийский Брат рассказывал о своих приключениях на американских горках и о том, что важно постоянно дополнять картину мира новыми деталями, но выбирать детали следует всегда разумно и осторожно. Я тем временем любовалась его рыжими волосами и вслушивалась в его музыкальный бельгийский акцент, смотрела, как он смотрит, как щурит глаза, как смеется тихонечко и мило, как теребит кофейный стаканчик и складывает пополам бумажный пакет, потому что вот такими-то подробностями пренебрегать не стоит вообще никогда. Конечно, жизнь - это именно минута за минутой, и чем быстрее, тем, следовательно, лучше, потому что оно всегда медленно, когда плохо.

У нас два дня подряд - слепой дождик, он же - грибной. Двадцать три года подряд... И вообще, эгоцентризм не лечится быстро, если лечится в принципе. Я верю во многое, но точно не верю в растворимое счастье, которое "съел - и порядок!" В преодоление одиночества я тоже не очень верю, но могу представить сценарий, где обе стороны просто согласятся слушать. Терпеливо. Без гарантий. Какие, простите, гарантии?

Садись, дорогой мой. Садись поудобней. Говорить я буду долго.

Ну что, вот и ноябрь. В этом месяце мне предстоит переделать много дел, навсегда отбросить сомнения и разрешить несколько неразрешимых задач. Мало читаю, много плачу, и все - по делу. А вообще - надо бы больше наблюдать и меньше смотреться в метафорическое зеркало. И как-то фиксировать, пока не протекло сквозь пальцы и не превратилось в фон. Стать добрее, веселее и внимательнее, больше читать. Последнее, правда, редко способствует второму, но это просто удушливо-тоскливые экзистенциалисты давят на неокрепшую психику. Разбавлю, пожалуй, Чарльзом Вильямсом и Нилом Гейманом. Геймановская общая бестолковость в моей нынешней ситуации как нельзя кстати: усердно учусь эмоциональному восприятию реальности. Несколько странно учиться тому, что всегда имелось в избытке, но со временем атрофировалось - я-то была совершенно уверена, что время на меня пока не действует. Вообще, странно ощущать, что за плечами какой-никакой, а все-таки опыт, какой-никакой, а все-таки кризис, и все это вместе - пройденный этап, перевернутая страница, отметка на дереве. Может быть, вот и он, долгожданный конец переходного возраста?

Коннотация - великая штука, смею заметить. Недавно я раздумывала над возможным переводом словосочетания "русская тоска" на аглицкий, и первым в голову почему-то прыгнуло "Russian angst". Подумайте только, что за смена декораций: вместо промокших осенних листьев вперемешку с эстетикой Тарковского получаем нечто незрелое, до глупости смешное, покрытое прыщиками. Прямо как в немалоизвестной повести о школе волшебников - высмеивание чудовищ как метод борьбы с ними.

Осень в душе и очки на носу - это, конечно, замечательно, но:

"Мне сегодня в передаче был звонок: обругали интеллигента – мол, он между поллюцией и мастурбацией пребывает. Я в ответ рассказал случай с академиком Лихачёвым: тот отдыхал в санатории «Узкое» и как-то сказал, что отдыхающие стали менее интеллигентными. Собеседник удивился и спросил, каков критерий. Лихачёв спросил, знает ли собеседник авторов картин, висящих по стенам гостиной. Не знал. Сюжеты? Не знает – так, какая-то мифология. На что Лихачёв, не боясь обвинений в том, что он осуждает ближнего, заметил, что интеллигент – это человек, который не может жить, не зная смысла окружающего его мира. Поскольку передача была о смысле жизни, мне показалось это уместным – ведь обычно «смысл жизни» понимают как поиск смысла своего существования, но внутренний смысл неотделим от поиска смысла того, что вовне. Если утрачивается интерес к окружающему, утрачивается интерес и к собственной душе."

Так редко Ты, Господи, сам набираешь номер, что, кажется, давно пора бы жителям Земли привыкнуть самостоятельно позванивать. В конце концов, нас много, а Ты - один. Знаю, да, и все-таки каждый раз поглядываю на телефон, проходя мимо, прислушиваюсь из каждой комнаты - может быть, сегодня позвонишь? Ты, конечно, знаешь, как мне тут, но ведь описание субъективной картины услышать можно только из моих уст. А объективная картина нас с Тобой давно не интересует. Просто понимаешь, создал же Ты меня интровертом до мозга костей. Я боюсь навязываться. Я вообще боюсь телефонов.

У нас, наверное, лето, хотя и не по календарю. Прячу шапочки и зеленые свитера, вытаскиваю на свет Божий красные и черные сарафаны. Три компьютера-богатыря тем временем монотонно гудят и высчитывают экспериментальные данные. Вот, похоже, и настал конец сказке про белого бычка - сочувствующие и соболезнующие аплодируют, аплодируют...

Учусь отказываться от одиночества. Это очень трудно - оказывается, я к нему ужасно привязана. Вам ли не знать, что первый импульс интроверта в ответ на чью-то попытку заглянуть в его дикую интровертскую душу - оттолкнуть, второй - тоже оттолкнуть, ну, а третий... Тоже - оттолкнуть. Вообще, это же самое трудное, в этом самая огромная жертва не-одиночества - отказ от единоличного обладания собственным мирком. Теоретизируя на подобные темы, мне всегда казалось, что по-настоящему приоткрывать свою и чужую бездонности, да еще и основательно перемешивать ингредиенты должно быть трудно и болезненно. Теория подтвердилась практикой на пять. Загвоздка в том, что оно того стоит, и вообще жить хочется.

Непонятно, каким образом сбился курс: то ли я все пересчитала, то ли жизнь, то ли железку кто-то сунул под компас, то ли так все и было задумано с самого начала. Пойду читать Вирджинию Вулф с мандаринами и яблоками. И будет мне счастье.