Tags: сонник Анны Сергеевны

peace

Она расскажет тебе твои сны

Открою вам тайну: у этого ЖЖ есть двойник. Я под своим же неизменным ником сочиняю во сне - не чаще и не больше, чем здесь, но, наверное, лучше, потому что на утро бывает не только стыдно, но и смешно. Прошедшей ночью я написала нечто лаконичное, вдохновенное и торжественное, заканчивающееся следующей фразой:

...Но я никогда не отстраню человека, который дышит чужими иными наивными породами.

Не могу избавиться от желания вместо "дышит" вставить "курит". Породами.

(И комментарий от доброго знакомого: Это ом не. Сохраняя орфографию.)
telephone, телефон

Что тебе снится, крейсер Аврора?

Уже не в первый раз собственный научный труд снится мне в гастрономическом виде. Этой ночью он предстал в обличье грубо нарезанного греческого салата, который я аккуратно перемешивала, стараясь не раскрошить брынзу и приговаривая озабоченно: "Давид Осипович сказал, что можно было сделать лучше, гораздо лучше!" Больше всего печалили вызывающе крупно нарубленные помидоры, нахально разглядывающие меня красными глазами-дольками. Бесчеловечно прав Давид Осипович, лучше - можно! Давид Осипович, к слову - мой во сне воображенный научный руководитель, выдающийся ученый. Серьезный до смешного, но не безрадостный, желчный, но не злой. Он говорит резко и по существу, и пьет горячую воду из коньячных рюмок.

***

Сегодня с утра гроза и дождь отвесной стеной. Гремит так, как будто по небу ходят поезда - с раскатистым и медленно потухающим "ту-дух, ту-дух". Проваливаются за горизонт, отбрасывая крылья, пропитывают землю железнодорожной водой, и я подвожу итоги года почти автоматически, недавно обретенными словами: "Я снова один, как истинный новый романтик".
peace

Почти неприличное

Однажды один не самый плохой человек сказал мне на прощание, полушутя:
- А знаешь, почему у нас ничего не получилось? Потому что на самом деле ты - би, и тебе больше нравятся девушки.
- Нет, гораздо проще, - ответила я, не смутившись, - на самом деле я - а, и мне вообще никто не нравится.

Но это неправда, конечно. Во всяком случае, не полная правда - нравятся, безусловно, и те, и другие, потому хотя бы, что мне в принципе небезразлично человечество в своих частных проявлениях, и почти безразлично в целом. Я точно знаю, что влюбляюсь и в тех, и в других, но больше романтических страданий мне принесли все же мужчины, потому что женщины не принесли мне их вообще - я влюбляюсь в женщин умом и сердцем, и мне от них при этом (почти) ничего не надо. Я люблю женщин честнее и полнее, чем мужчин, потому что люблю их бескорыстно, бестелесно. Интересно: чем меньше стараешься запихнуть себя в одну рамку с человеком, тем проще становится влезть в его кожу и башмаки, примерить его шляпу и голову, послушать его дыхание и сердце. Извините, сейчас из меня попрет бердяевщина: кажется, мужчин я объективирую, а женщин - нет. Мне вдолбилось откуда-то, что мужчины - с Марса, и я не тщусь отождествлять себя с их сакральным инопланетным мужским существом и веществом, не пытаюсь увидеть их через себя, забывая, что интровертам вообще по-другому ни фига не видно. В женщин же я перевоплощаюсь, переоблачаюсь, наладив контакт между субъектами, а потом возвращаюсь в себя, удерживая кончик ариадновой нити, привязывая этот кончик к кольцу последней буквы алфавита, чтобы никогда уже не забыть и не потерять. Влюбляюсь я, кажется, в тех, из которых не хочется возвращаться в себя. Если честно, это один из сильнейших моих страхов: уйти в кого-нибудь и там потеряться. Может, отсюда и слабовыраженная, но существующая все-таки - я-то знаю - бракофобия (интимофобия?), вынужденная визуализация отправления в terra incognita без карты, компаса и надежды - экспедиция, из которой я точно не вернусь живой.

Ну, и веселенькие подробности. Однажды мне приснилась Вирджиния Вулф. Она курила, казалась разочарованной в жизни, чуть циничной и одинокой, но не придающей всему этому большого значения. Она обратилась ко мне, я восхищенно и сдержанно ответила, мы заговорили об отвлеченном. Я обожала ее, а она смотрела на меня, и был контакт субъектов. Она наклонилась ко мне и поцеловала - в губы, легко и коротко. А потом мы долго гуляли по лужам дождливого Лондона.
solitude

Ты умер не зря (с)

Мне всю ночь снились деревья, они качались и шумели листьями. Было еще что-то, тот обыкновенный подсознательный бред, который по утрам боишься истолковывать, но деревья превзошли масштабом все, и ничего, кроме них, не нашлось в памяти на утро. Запомнились только огромные кроны, в которых я тонула, как человек в Боге. А это просто поднялся весенний ветер и всю ночь размахивал пальмой под открытым окном. Мы каждый день теперь принюхиваемся к воздуху: не пахнет ли дождем? Не пахнет, еще не пахнет... Понимаете, небо за последние четыре месяца не проронило на землю ни капли, и земля соскучилась. Жизнь в Африке похожа на один нескончаемый рассказ Рэя Брэдбери.

Стряхнув странное и окунувшись в повседневное, которое тоже странное, но по-другому, я отправляюсь разбирать огромную кипу бумаг и блокнотов, накопившихся за долгие университетские годы. Известно, как вырастают подобные бумажные насыпи по обе стороны жизни: в системе с ограниченными ресурсами, которую я имею честь из себя представлять, вечно не хватает то времени, то желания. На помощь приходит локальный апокалипсис - в фуражке и сапогах, повелительно указующий на часы. И тогда ты послушно натягиваешь воображаемые очки и с разбега ныряешь в тихий океан собственной истории.

Проплываешь сквозь блестящие стайки деловых конвертов, неотличимых друг от друга, безликих и немых. Скользишь у самого дна, взрывая пальцами песок, натыкаясь время от времени на обточенные памятью осколки: расписания лекций, аккуратно выведенные моей отвратительно прилежной рукой - помнишь, как скрипели откидывающиеся сиденья? А как колотилось сердце каждый раз, когда ты входила в аудиторию? Помнишь нелепую стрижку, и то, как стеснялась сморкнуться или кашлянуть, и еще фиолетовую куртку, плохой английский, одинокие обеды на втором этаже старого здания, на деревянной скамейке, между двумя музеями - в том, что справа - студенческие работы, помнишь ту, с водяными лилиями, самую лучшую? А вообще, это было самое тихое время моей жизни, безлюдное настолько, что даже одиноким себя не чувствуешь, потому что на людей смотришь большими глазами: кто они, как с ними, о чем? И только плачешь иногда под Blackmore's Night (не хихикать!) от чего-то невыразимого, безымянного, непрестанно пульсирующего внутри, скулящего, скребущего грудную клетку, как капризный щенок. А потом загустевшая любовь прорывает сосуды и заставляет обожать всех, случайно оказавшихся рядом: одиноких волков с фирменным ястребиным взором и вечно смеющихся, вечно летящих куда-то Студентов, проживающих ночами свою мифически счастливую Студенческую Жизнь, совсем или почти ничего о тебе не знающих, потому что ты - рыба, ты умеешь только молчать, мечтать и плавать, люди же - по другую сторону аквариума, и пройдет еще немало времени, прежде чем ты эволюционируешь, отрастишь ноги и отбросишь хвост, перепрыгнешь через бортик и поймешь с удивлением и горечью, что из аквариума мир казался красивей. Еще больше времени понадобится, чтобы осознать, что ты, на самом деле, до сих пор в аквариуме, только в большем, а за стеклом опять разгуливают красивые, мифически счастливые люди, с которыми ты по-прежнему не умеешь говорить.

Но хуже всего - дневники. Мне хочется побить эту девочку, отстраивающую замки с расчетом на туристический бизнес. Исписанные аккуратным круглым почерком листки подробно повествуют обо всем, что может заинтересовать странствующего во времени, вплоть до самых тошнотворно-точных подробностей вроде оценок по математике - не пять, а пять с минусом. Рационально расставленные маячки, по одному на километр, дружелюбно мигающие синим чернильным цветом - эта девочка знала, что я вернусь, и этой девочке хочется свернуть шею. Вот она смотрит на меня с фотографии, где в фокус попали только желтые школьные занавески, пытаясь улыбаться непосредственно, и размытое лицо символично до ужаса, потому что на самом деле лица нет - совсем. Меня передергивает, я захлопываю покорежившуюся папку с золотой надписью "9 А" и брезгливо бросаю ее на дно коробки.

Пакеты, едва не рвущиеся под тяжестью сотен листов, оглушительно хлопаются о дно мусорного бака, взрываясь - бум! бум! бум! - и у меня с каждым ударом громко ухает сердце.
peace

Альтернативный Амстердам

Снился дивный сон. Вообще, самые лучшие сны - это сны о городах, которых нет. В этот раз мозг обозвал сотворенное Амстердамом, только какой это, простите, Амстердам - солнечно-желтый, урбанистический, но все-таки полный деревьев и... песка. На таможне меня пропустили, а спутницу - нет, поэтому я странствовала по "Амстердаму" в гордом одиночестве. Каталась на общественном транспорте: троллейбусах и автобусах, кажется. Бродила, чуть не увязла в песке - помню, как с трудом поднималась вверх по дюне, раскинувшейся в чьем-то дворе - да-да. И еще вид на город с террасы: достаточно плоский город, достаточно старый, множество блестящих округлых крыш, похожих на греческие купола. И солнце.
peace

Эмигрантское задумчивое.

За последние полгода я слишком много времени провела в будущем. Такое времяпрепровождение всегда казалось мне порочной практикой, потому что пренебрегать настоящим - если не грешно, то глупо. Дело, наверное, в том, что будущее у меня не абстрактно-светлое, а вполне конкретное и интересное - в него на самом деле хочется попасть. Вечные эмигрантско-цыганские переезды за десяток лет вошли в привычку, у меня от вида чемоданов сосет под ложечкой, а в аэропорту совсем сносит крышу. Для родителей отсутствие зафиксированного в пространстве родового гнезда всегда было болезненной реалией, с которой приходилось смиряться ("Всю жизнь мечтал только о том, чтобы жить в одном доме и ходить в одну булочную!"). А мне легко от непривязанности, безнаказанной неприкаянности, когда нигде уже - не дом, потому что на Земле вообще не дом, и я всегда об этом помню.

Но мироздание любит поспорить со мной. На закате Южно-Африканской цивилизации родители решились-таки обосновать здесь фамильное гнездо - хотя бы лет на десять. Весь последний месяц мы с мамой тщательно выбирали стены для будущего храма семьи, любви и домашнего уюта. И обрели, как всякие ищущие и уповающие. По ночам меня по-прежнему посещают видения созданных моим же подсознанием домов-психбольниц - в три этажа, с вертикальными лестницами, психоделическими обоями и встроенными комнатами-аудиториями для папы-профессора. В жизни реальной мы имеем старый дом на холме, изнутри и снаружи коричневый и кирпичный, с длинной лестницей в двенадцать ступенек, зеленым садом и цветными стеклами в окнах. И мне ужас как хочется жить там вот-прям-щас сказочной принцессой, раскладывать везде кружевные салфетки, мыть сорокалетние кафельные полы, готовить на деревянной кухне пряный тыквенный суп и зажигать свечи перед ужином. Закусываю губу: если чудо не развоплотится, семья переселится туда в начале октября - примерно к тому времени, когда я начну окончательно паковать вещи для великого переселения на историческую родину.

Получается сплошной адреналин без привыкания с разочарованием, зато с предвкушением, долгими сборами, переездными хлопотами и новизной белого листа. Мы очень любим друг друга, но не поженимся, а расстанемся, и в этом тоже свой кайф: когда вдруг офигеваешь от осознания собственной летучей свободы и понимаешь, какое это все-таки огромное, огромное счастье.
peace

Заповедь 11: Не объективируй!

Приснилось неординарное. Мы с мамой готовили бал - с цветами, свечами, огромными залами, огромными платьями, вазами с виноградом и прочими живописными подробностями. Вечером стали подходить гости, которых не помню совершенно - так, приятно воспитанная, прилично одетая массовка. Я вежливо кивала направо и налево и чего-то ждала. И вдруг вспомнила, чего, то есть - кого, и не кого-нибудь, а... Детей Николая Александровича нашего Бердяева. Сына и дочь. Ага, я в курсе, что у Н.А. не было никаких детей :) Ну, не суть. В общем, дети лейтенанта Шмидта почему-то были гвоздем стола и основной целью сборища. Наконец, пожаловали. Дочь - красивая, строгая, очень сдержанная, одетая в серое шелковое платье. Мы на балконе вели светско-интеллектуальные беседы и остались довольны друг другом. Сын - чуть полноватый, повыше меня, и, кажется, в очках. За очками - замечательный совершенно взгляд, живой, увлеченный, умный. Танцевали вальс, в котором я почему-то вела. После вальса целовались.

Бердяевская тема не покидает: за ночь до этого проповедовала во сне перед каким-то не очень честным и не очень добрым, но неглупым старым бизнесменом, закидывая цитатами из Николая Александровича. Хорошо, что ничего не запомнила из собственных тирад - боюсь думать, что мозг в пассивном состоянии насочинял - ибо в жизни реальной никаких цитат, естественно, не помню. Тем не менее, до бизнесмена благополучно достучалась, растрогала, обратила. Проснулась вполне довольная собой.

Вообще, конечно, трудно не любить его, Николая Александровича. Потому что умный и в берете.

ImageHost.org
peace

The Unconscious Etc.

Мне сегодня приснилось, что я завела себе рыжего хомячка и черного пушистого котенка. Чеширского. Маленький котеночек ничего не говорил, никуда не исчезал, только исправно улыбался во все зубы. Совершенно обыкновенный котеночек. Чеширский.

Впадаю в иррациональную панику, редактируя свой трактат о мигрирующих стаях мозгов. С другой стороны, приятно наблюдать, что мой академический английский прогрессировал по мере написания оного трактата. Дойдя до четвертой главы, почти перестала редактировать сам текст - только структуру и содержание (расширить-сжать), по возможности не трогая формы.

И еще о бессознательном: прислушавшись во сне к собственной речи, с ужасом поняла, что разговариваю в том мире на неудобоваримой смеси французского с нижегородским. Вставляю в русский английские существительные с - держитесь крепче - артиклями! И это при том, что в сознательном состоянии я, скорее, пурист, педантично отделяющий мух от котлет. Синдром Брайтон-Бич теперь можно смело сваливать на глубины подсознания. С чем всех и поздравляю. :)
telephone, телефон

Шутки подсознания

Может быть, это все моя африканская простуда, плюс нечистая совесть закоренелой лентяйки, но под утро стали сниться сюжетные и, более того, претендующие на шифрующееся подсознание сны (вместо привычного не запоминающегося винегрета из недавних событий и нашинкованных воспоминаний).

Действие происходило на вокзале. Я одновременно провожала кого-то и сама куда-то уезжала - нам надо было распрощаться и сесть на разные поезда. Кого именно провожала, вспомнить не получается, но мне кажется, что все-таки любимую сестру Настеньку. Так как до моего отправления оставалось довольно много времени, я решила провожать по всем правилам: вошла вместе с сестрой в поезд, помогла устроиться и преспокойно уселась рядом - как бы, куда торопиться, если можно еще немного поболтать? Мы смеялись и беседовали о разнообразной чепухе - предметы разговора память не зафиксировала. В какой-то момент я вдруг поняла, что поезд вот-вот отойдет, и давно пора сваливать. Устремилась к двери. Дверь там была какая-то неправильная, больше похожая на автобусную - она бесшумно закрылась перед моим носом, прямо по канонам нормального американского фильма. Поезд мгновенно тронулся и начал набирать скорость. Я, естественно, заколотила по двери кулаками, закричала "остановите!" и стала лихорадочно искать кнопку связи с машинистом. Увы, никакой кнопки там не нашлось, как не было и проводников, или еще каких-нибудь сочувствующих и власть имеющих. Я, надо сказать, удивительно быстро успокоилась и неспешно отправилась в проход - стоять у окна и думать о вечном. Никаких мыслей в духе "сойти на ближайшей станции" в голове не промелькнуло - наоборот, откуда-то взялась твердая решимость ехать до конца. Я смотрела в окно с отрешенным спокойствием сытого слона и думала: "Какая, в сущности, разница? Только бы ехать."