Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

books and owls

9 months in, 9 months out

Эмили Зине — 9 месяцев, и пусть тот, кто говорил, что легче не станет, проглотит свой язык. Легче — стало!

За этот месяц Эмили не отрастила новых зубов, зато научилась ползать со скоростью маленького паровозика. Она не научилась ходить, зато научилась вставать, лишь слегка, одной рукой придерживаясь за мебель или стену, а главное — она научилась элегантно падать, приземляясь на пятую точку, а не на голову. И аккуратно приседать на корточки. Столкновений с острыми углами всё меньше, падений — тоже, а вчера она даже пару раз постояла "без рук" — не дольше секунды, но это всё равно кажется мне чудесным и удивительным. Ещё Зина осваивает ступеньки, любит солнечных зайчиков, и оценила, наконец, прогулки: вертит головой, разглядывает небесные кроны, провожает взглядом прохожих. Ей нравится мир за бортом.

Малышовская речь Эмили не разжилась словами, но пестрит согласными и гласными в самых разнообразных сочетаниях. "Дадада" и "папапа" она говорит, когда довольна, а "мамама" — когда нет. Любимое придуманное слово на сегодняшний момент - "дагундагун". Говорится самой себе под нос во время стаскивания книг с книжной полки. Трогать книжные корешки — одно из её любимых развлечений, и я надеюсь, что книги она будет любить хотя бы эстетически — в силу импринтинга. Эмили уже немного понимает нас. Если спрятаться за дверью шкафа или за диваном и сказать: «Где Эмили?» — малышка радостно приползает на зов. И шкодить осознанно она тоже уже умеет!

Самым запоминающимся событием этого месяца, однако, стала первая малышковая болезнь: три дня высокой температуры, и один седой волос у меня на голове по итогам. Эмоционально справляться с болезнью было ужасно тяжело. Остаётся надеяться, что Эмили хотя бы нарастила себе иммунитет и стала немножечко сильнее, иначе… зачем это всё?

И о себе немного: я выжила! Я закрыла семестр! Я опубликовала несколько статей! Следующий семестр начнётся в понедельник, и мне уже совсем не страшно. Да, это самый трудный год моей жизни, но я справляюсь. То есть нет: МЫ справляемся. Я, Грег, малышка — мы. Дальше может быть только лучше, ни минуты не сомневаюсь. Открываю двери, распахиваю окна и жду весну. Скоро опять зацветёт джакаранда.



Collapse )
top hat

All Hallows'

Друзья мои, одного не понимаю: конец октября, где же ваши тыквы?!



Предупреждая вопросы: да, мы с лордом вырезаем тыквы в сени джакаранд - из северной солидарности. Эта - прошлогодняя, a завтра я попробую найти тыкву-2020, и вечером мы, как обычно, будем читать друг другу Эдгара По, или пересмотрим "Over the Garden Wall". Или поедем в госпиталь, если Эмили вдруг решит родиться ("Do you think we'll have a Halloween baby?" - спрашивает лорд с надеждой в голосе).
books and owls

Within, without

Карантин немного похож на мою викторианскую, очень одинокую, мечтательную юность в башне из слоновой кости: книжки, придуманные миры и навык жизни внутри собственной головы. Наверное, поэтому я переношу отшельничество и затвор почти безропотно: ну да, бывают периоды, и иногда они длятся годами, когда существует только то, что есть у тебя внутри, а связь со внешним миром - невозможна. Не так уж важно, по чьей вине. Важно, что ты сделаешь - со всем этим и с самим собой. Разгул для человеческого духа, чего уж.

IMG_7266.jpg

Collapse )


As above, so below, as within, so without, или что там ещё говорят алхимики на эту тему.
top hat

Синий цвет

Ровно неделю назад я вернулась домой. Домой - то есть в Африку, в лето, в наш с лордом крохотный дом под холмом. Кажется, я совсем разучилась воспринимать зиму как естественную среду. Переодеваться из джинсы и толстовки в летнее платье - истинное наслаждение, скажу я вам. Но всё равно я ужасно рада, что мне достался в этом году маленький кусочек зимы. Маленький, сверкающий кусочек.

Говорила же я, что лечу в Нарнию? Так и получилось: вот фонарь, вот снег, вот нарисованный задник придуманного мира.

IMG_6384

Collapse )
peace

Задай вопрос знахарю

Как Аня лечит кашель? Правильно, покупает упаковку азитромицина, выпивает три волшебных таблетки и ждет исцеления, приняв позу лотоса. Правда, в России от меня почему-то шарахаются всякий раз, когда я вслух произношу слово "антибиотик". Хорошо, предположим, антибиотик - зло. Но чем тогда лечить кашель? Рассказывайте уже, пока я не добежала до ближайшей аптеки.
peace

Defence

Во-первых, спасибо всем, кто завязывал хвосты, держал крестиком пальцы и другими способами сигнализировал в небо - небо вас слушало. Несмотря на то даже, что утро означенного дня началось с коллапса: я совершенно непоэтически корчилась от боли близ ванной комнаты (это эвфемизм) и покрывалась обширными помидорно-красными пятнами - это я-то, об аллергии знающая только понаслышке. Впрочем, спасибо современной медицине: я немедленно выпила пять разных таблеток, и уже через полчаса спокойненько валялась в кровати с потертым Сильмариллионом на русском языке. Все-таки есть что-то в этих первых переводах и первых художниках, первых толкинистах и первой надежде, издательстве "Гиль-Эстель" и крохотном окне на обратной стороне титульного листа - не-толкиеновское, неизбежно перестроечное, то ли цоевское, то ли бг-шное, в рваных джинсах. И оно мне нравится.

А я, кажется, научилась делать доклады: смотреть публике в глаза, свободно жестикулировать, мгновенно формулировать и громко говорить. Только скорость пока плохо поддается тормозам: когда меня прет, меня прет очень быстро. Наверное, боюсь, что ораторский фонтан иссякнет, если немного подкрутить кран - подспудное недоверие к внутри-мозговому водопроводу. Надо бы наведаться туда с гаечным ключом.

На защиту пришел лорд Грегори, заранее предупредив, и бельгийский брат, не предупредив и сбежав с рабочего места в неурочный час. "I couldn't have missed it", he said. Аудитория со скрипучими откидными сиденьями не открывалась, поэтому защищаться пришлось в семинарской комнате, где не осталось свобоных мест, а незнакомых лиц - не было. Было послеобеденное африканское лето и очень ясное: "я здесь - дома". (И вслед за ним неизбежное: "а там я буду - дома?")

Осталась только статья в журнал да полная неопределенность, "и только это-то меня и успокаивает", как говаривала Туу-Тикки.
solitude

Ты придешь на свою защиту?

Сегодня я, еще хорошенько не прочихавшись от поразившего меня в середине африканского лета насморка со спецэффектами, лениво приняла горячий душ и залезла под лоскутный плед цвета английской розы, желтой лихорадки и всепоглощающей смыслообразующей сепии, чтобы случайно не выстудить и без того простуженную спину и принять Айрис Мёрдок в гомеопатической дозе и Честертона - в лечебной. Померкнув от Мёрдок и просветлев от Честертона, я взяла с тумбочки джобсовский гаджет и рефлекторно проверила почту. Первым в списке непрочитанных висело послание от Бельгийского брата, что настораживало: мы спорим на кофе, болтаем в эфире о чепухе и вне эфира - о важном, но мы не пишем друг другу письма без веских сейсмических причин. Вторым в списке непрочитанных...

Ладно, давайте long story short. Послезавтра мне - на научные подмостки. На сорок минут. Это уже безусловное "отлично", но я еще не знаю, есть ли на Марсе жизнь. После послезавтра - дедлайн для черно-белой статьи, которую я колпаковал, да не перевыколпаковал. После-после-послезавтра - absolute freedom. May the Force be with me.
peace

I say

Давайте я вас заграфоманю, что ли? Потому что время опять стоит колом и режется ножиком, и в тумане этом, как и полагается, ничего не видать, а для того, чтобы не впасть в полный и необратимый ступор, приходится прилагать воистину нечеловеческие усилия. Мне трудно объяснить вам, в чем заключаются усилия. Скажу лишь, таинственно моргнув два раза: я переживаю внутреннюю борьбу! На внешних фронтах имеется претензия на стипендию, к мирозданию и еще к научному руководителю, хотя он, полагаю, все же белый и пушистый: сначала Китай, потом грипп в острой форме, и ведь даже не подозревает человек, что причина - во мне, и мироздание просто-напросто использует его в качестве увесистого кирпича на моей непроторенной дорожке. Потому что жизнь вообще - борьба, и тратится, как правило, на сезонную уборку кирпичей и сортировку оных на красные и желтые. Из красных следует строить остановки по обочинам, желтыми - мостить.

А еще мне говорили, что романтика (не люблю это слово) не может быть скоротечной, но вот зачем мне тогда вообще такая романтика - классифицированная, с записью в медицинскую карточку и личное дело, линейкой измеренная и на учет поставленная? I say, романтика - это не влюбленные письма с прицельным разрывом аорты и мелкой дрожью в конечностях. Это бабушка, клеящая обои летней ночью. Белой. На севере. Обои.

И совсем уж до кучи, для красивого числа, просто чтобы оправдать тэг: у меня есть друг, которого можно фотографировать, но нельзя отмечать на фотографиях в социальных сетях. Потому что он не против рассеивать душу на тысячи фотокарточек, но не хочет расстраивать оставшихся в Индии родственников своей равномерно убывающей душой. Хорошо, что у европейцев все наоборот: мы только прибываем, прирастаем, пухнем и множимся, шаг за шагом, слово за слово начинаем быть. Впрочем, не исключено, что неуемным словоговорением мы давным-давно исчерпали душу до самого-самого, а потом произошло то, что только и могло произойти: сингулярность и бесконечность.
peace

В кабинет входя в зубной, возьми платочек носовой

Сегодня я проснулась в шесть утра от нестерпимой боли в горле. Нёбо полыхало алым пламенем и изредка разрешало судорожно сглатывать. Почему-то каждый раз казалось, что сглатываю я не иначе как маленький кактус, а ведь кактусы сейчас, между прочим, цветут. И вот нет бы помедитировать на умиротворяющий образ цветущих кактусов - нет, в шесть утра в горячей моей голове ничто не визуализировалось с большим правдоподобием и любовью к деталям, чем плакат из детской поликлиники, надежно вклинившийся в память. Плакат этот возвещал детям о страшной болезни под названием "дифтерия", и демонстрировал для наглядности две милых картинки: слева - здоровое нёбо, справа - нёбо, поражённое дифтеритом, желтое и полураспавшееся. Меня в том юном возрасте преследовал кариес молочных зубов - зубы сверлили, зубы вытаскивали по одному, дарили на память, завернув в салфетку, но это было страшно, потому что было больно - анестезия на меня никогда не действовала. Я успевала в полной мере предвкусить страдания, высиживая долгую очередь к сверлу. Зубной кабинет внушал смертный ужас, а полураспавшийся желтый в крапинку дифтерит с глянцевого плаката доводил до молчаливой истерики и заставлял повторять каноническое "да минует меня чаша сия". Я на всякий случай готовилась к тому, что не минует.

И это все не в целях осуждения поздне-советского медицинского обслуживания - я, между прочим, очень любила зубного доктора: ласковую маленькую женщину с детским лицом. Это в целях заговора - ведь заговаривают же кровь, или, вот, моют через ручку - бабушка рассказывает. Еще она толкует сны, помнит руки ангела-хранителя и вообще ужасно тревожит меня своей чисто-русской мистикой - становится жутко, хочется креститься и чертить круги.

Ничего, вот сейчас отброшу языческий страх и найду шерстяной шарфик - он у меня зеленый и кусачий. Оберну его два раза вокруг шеи, завернусь в одеяло, приму горизонтальное положение и дочитаю Миддлмарч. И пусть доктору Лидгейту повезет - я сегодня болею за врачей. И вам здоровьичка.
telephone, телефон

Археологическое

Из жизни постепенно уходит саспенс: уже не дрожишь при встречах, смело стучишь в любую дверь, отважно поднимаешь телефонную трубку и не боишься даже анализа крови - того, что из вены. Из многочисленных фобий остался, пожалуй, только ужас перед зубным кабинетом, но с ним я расстанусь нескоро, несмотря на технологическую продвинутость современных дантистов, потому что это то самое, произрастающее на подсознательной почве, посеянное в бессознательном детстве пост-советского периода.

Раз уж зашла речь о бессознательном: дневники, кажется, заполняют именно тем, что хранится на подкорочке, а не глубоко личным. Менее интересно от этого не становится, даже наоборот - открываешь темно-синий блокнот с матовой разлинованной бумагой, вооружаешься пишущим предметом и с восторгом следишь за собственной рукой, свободно заполняющей страницу за страницей. Не хочется ни останавливать себя, ни фильтровать выплескивающееся, ни тем более делать из этого безобразия красиво. Наверное, мое подсознание вконец стосковалось по свету Божьему, раз так безудержно прет наружу. Я бы, пожалуй, исписала за один вечер не один десяток листов, только рука с непривычки устает ужасно - невольно вспоминаешь школьное про "пальчики устали". Но в какой же кайф! Сама себе завидую.

А личное... Я стар, я очень стар. Все сундуки и кладовки давно уже отперты, романтические страдания - забыты, а тайные помыслы - неинтересны. Ни вам, ни мне, ни дневнику, как оказалось. Кстати, невольно сочиняю ему, блокноту, историю, характер и личную философию. Получается тот еще фрукт. Теперь бы имя.