Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

road

Midnight in Kyoto

Последний автобус, последняя ночь, у нас ужасно болят ноги, но когда и кого это останавливало? Настя решительно допивает чай, и мы едем в Гион, который готовится к Мацури: вдоль дорог развешивают бумажные фонарики, чтобы духи не заблудились. Мы следуем за фонариками, как те духи. Ночная Япония - моя любимая Япония.

IMG_6639

Collapse )
road

Overflow

Аэропорт Доностии принял самолёт на единственную взлётную полосу, дверь-трап откинулась, и пассажиры засеменили в сторону стеклянных дверей, прикрываясь от дождя кто чем. Будка паспортного контроля пустовала, таможенники ушли отдыхать: воскресенье, вторая половина дня, должна у туристов быть совесть, в конце концов? Пока я чистила зубы в туалете, аэропорт Доностии закрылся - просто, как продуктовый магазин. Возле стоянки такси переминались с ноги на ногу несколько растерянных путников. Видно, и таксисты в Доностии не брезгуют законной сиестой: полчаса спустя, так и не дождавшись кэба, мы сели в первый попавшийся автобус.

Знаете, на что больше всего похож этот город? На миядзаковскую сферическую Европу в вакууме. Помните Порко Россо? Именно на такую Европу: с огромными шляпами и зонтиками от солнца, кружевными перчатками, ажурными балконами на витиеватых фасадах, эркерными окнами и прочей невыносимой элегантностью бытия. Эта миядзаковская ностальгия, перемешанная с эстетством, всегда казалась мне романтическим эскапизмом, грустным, обречённым: тоской об ушедшем, то ли уже не существующем, то ли вовсе не существовавшим. Я вышла из автобуса на парадную площадь Марии-Кристины, королевы Испании, и оказалась посреди Прекрасной Эпохи, залитой дождём.

Наш пансион расположился на этаже старого дома: с лифтом в ажурной металлической клетке, обитым инкрустированным деревом, с дверцами, которые надо по очереди открывать руками, и маленьким полосатым пуфиком в кабинке.

Как истинная африканка, я привезла с собой ворох платьев, и ни одной пары обуви, годной для дождя. Если не считать пары вьетнамок. "The rain in Spain," - напомнила я себе, закатывая джинсы, - "stays mainly in the plain." Если бы лица фасадов могли гримасничать, они бы точно скривились, а Мария-Кристина уж наверняка поджала в гробу истлевшие губы, увидев меня посреди своего королевского великолепия - в толстовке, сланцах и подвёрнутых джинсах.

Тёмная Атлантика сердито билась в стенки залива. Я купила полкило черешни по дороге. Кажется, у испанского барокко теперь всегда будет черешневый привкус: я сидела в маленькой комнате пансиона поздно вечером, поджав под себя продрогшие ноги, и ела черешню в полном одиночестве.

IMG_5135

Collapse )
peace

Рекламная пауза: Meanwhile, in Mozambique

Свершилось: в лордовском паспорте появилась первая печать иностранного государства! Вперёд, в неведомое!

Пограничный пост Мозамбика - шлагбаум и две будки: по ту и по эту сторону. Пересекаешь границу - и высокий прохладный автобус выплёвывает тебя вместе с чемоданом: дороги дальше нет, только трава и белый песок до горизонта, деревянные хибарки, торговцы морскими сокровищами - сам ищи проводника, учись русалочьему языку, меняй деньги на раковины. Нас подхватывает видавший виды пазик - я вспоминаю Ольхон, подпрыгивая на дюнах: до океана - полчаса езды, но можно застрять и до второго пришествия, если водителю не хватит куража - песок съел асфальт, съест и тебя с пазиком - торопись, путник, не оглядывайся.

Океан чуешь в воздухе раньше, чем видишь его. Соль оседает на губах, волосы завиваются в спирали Фибоначчи. Настил из досок ведёт к дому на сваях - сквозь зелёный тоннель из сплетающихся над головой веток, сквозь жилище бабочек размером с ладонь.

Collapse )
books and owls

Интерлюдия

Первая лекция первого семестра - done! Алгоритмическая сложность, любовь моя. И как обычно: пока идёшь на лекцию - коленки дрожат от страха, а войдёшь в аудиторию - и бодро скачешь у доски, щедро фонтанируя словами и формулами. Увидев меня, кто-то сказал: "Yess!" Немедленный фидбэк лучше медленного. The feeling is mutual, my darling.

Кроме того, сегодня с утра мы с лордом торжественно выпили таблетки от малярии. Голова чешется от воображаемого пробкового шлема, автобус уходит в полночь. И это снова - чистая правда, а не одна только любовь к дешёвым спецэффектам. На Мозамбик движется циклон - и два автобуса гиков.
peace

Slow train through Africa

Какая-то безысходная взрослость есть в невозможности спать после семи утра - даже в субботу. Зачем будильник, если лекции натренировали меня до полного автоматизма, настроили ритмы, открыли чакры? Вчера я сидела за большим столом на департаменете и ела клубнику. Студенты заходили по двое и по трое, я отодвигала клубнику в сторону (что-то слишком фамильярное есть в поедании клубники при свидетелях), и начинала допрос: какие похожие проекты у вас... а программировал - кто? Чаще всего они краснеют и сознаются, с трудом поднимая глаза - и мистер Эй, и четвёрка инженеров не разлей вода, и рыжий длинноволосый шотландец с квадратным подбородком, и влюблённый в меня мальчик (на каждом потоке есть хотя бы один влюблённый в меня мальчик - отмечаю), восторженно отвечающий на вопросы во время лекций. Сначала я злюсь, разочаровываюсь и отчаиваюсь, но под конец дня мягчею и отпускаю их почти сразу - иди и впредь не греши.

Я увижу их только через две недели - каникулы! - и точно успею соскучиться. Зато можно будет вспомнить об искусственном интеллекте, которым мы занимаемся на пятом этаже под строгими взглядами Алана Тьюринга и Чарльза Дарвина. Недавно к этой парочке прибился Зигмунд Фрейд - его чёрно-белый портрет солидных размеров кто-то подбросил на департамент - шутки ради, с фрейдистским намёком, с приветом от мироздания? Пока что Фрейд робко выглядывает из-за полосатого кресла, но, чую, не миновать и ему почётного места на стене. Только Фрейда нам и не хватало для полноценной трёхмерной системы координат.

Я плохо отслеживаю время, и не всегда понимаю, в какую сторону движусь по оси. Мироздание сбоит и выдаёт нечаянную сепию в самый подходящий момент - из двух проявленных в фотолабе плёнок коричневой становится та, где мы с лордом катаемся на паровозе времён англо-бурской войны. Правильно: нельзя же прокатиться на паровозе - и привезти цветные картинки. Хоть у Марти МакФлая спросите.

steam001

Collapse )


Это было пятого сентября, Грегу только что исполнилось 29 (последний год молодости - как мы по-идиотски шутим, всерьёз побаиваясь, что так оно и есть), и мы отправились на пикник в прошлое - с пледом, сендвичами, термосом с чаем, с беляшами, которые мы истово жарили до полуночи, с шоколадным муссом, с голубикой в карманах и мандаринами в рюкзаке. Это должен был быть первый день весны, я приготовила соломеную шляпу с лентами и сандалии. Но эмпирика демонстрирует противоположный эффект любых приготовлений: у мироздания всегда есть план Б. В пятницу вечером зарядил дождь. Беспросветным субботним утром я кое-как разлепила глаза и поняла, что сандалии придётся менять на сапоги.

Впрочем, только самых слабых духом может покачнуть погода. Особенно если в гардеробе есть хотя бы один сносный пиджак, относительно твидовый. Мы оседлали бесшумную скоростную электричку и отправились на старый вокзал.

Поезд, как девушка, кокетливо опаздывал, а мы нетерпеливо ходили по перрону взад и вперёд, боясь его пропустить. Иногда мы переглядывались и начинали хохотать от сюра происходящего - наверное, мы выдумали всё это, и нет ни паровоза, ни Африки, и вообще скоро зазвонит будильник.

И я, конечно, почувствовала себя Гарри Поттером, когда паровоз по имени Джанин с долгим гудком вывалился из-под моста, захлёбываясь паром, густым и белым, как маршмаллоу. Пассажиры невозмутимо потекли внутрь вагонов, как будто они всю жизнь только и делают, что катаются на паровых двигателях, а я метнулась вперёд - увидеть машиниста в жилетке и кепке, круглый жёлтый фонарь, сияющий сквозь морось, тендер, полный угля, немыслимые трубы и совершенно киношные клубы пара, в которые невозможно поверить, сквозь которые идёшь, как сквозь облака, подспудно ожидая трюков со временем, прыжков на сто лет назад.

Круизный лайнер показался мне фальшивой ёлочной игрушкой, а паровоз оказался настоящим и потрёпанным, как старый обнищавший аристократ. Мы распахнули окна и высунулись из них по пояс. Лица мгновенно покрылись сажей, словно мелким чёрным перцем. Накрапывал дождик, и пар льнул к земле, окутывая вагоны. "Hold on to your hat!" - напомнил мне лорд, и идиома в кои-то веки обрела плоть и кровь буквальности, как сбывшаяся сказка.

Короткой строчкой о Магалисберге, где мы провели пару часов: шоколадный мусс на мокрой скамеечке, заботливо укрытой пледом, лапсанг сушонг - копчёный чёрный чай, который я заварила, подыгрывая; небесной красоты машинист, кочегар, спрыгивающий на платформу - лицо и руки в саже, улыбка от уха до уха - паровозы собирались сдать на металлолом и переплавить, и переплавили бы, если бы не эти весёлые фанатики стимпанкового дела. Станция Магалисберг - не станция, а полустанок, полу-развалившийся, полу-живой, здесь можно купить непрозрачное имбирное пиво в стеклянных бутылках, с кусочком имбиря, плавающим под горлышком. Рядом - лавка старьёвщика, которую безуспешно выдают за магазин антиквариата. Здесь мы радостно копаемся в рухляди и находим большую стопку чешских пластинок, из которых выбираем несколько наугад - привет, mara_petite! Ещё я покупаю две замысловатых длинных свечи для родительских медных подсвечников, что кажется мне убийственно уместным. Джанин тем временем совершает манёвры на рельсах, готовясь в обратный путь, и я гоняюсь за ней с фотоаппаратом. Грегори шутит: твои романы с девушками всегда заканчиваются плачевно.

В нашем вагоне едет огромное английское семейство, справляющее юбилей какой-то тётушки. Тётушка не без кокетства кивнёт нам, проходя мимо: "I'm afraid you're stuck with us - I apologize in andvance!" Грег покачает головой: это не вагон, это ирландский паб. В самом деле: по дороге на Магалисберг они пили, по дороге домой - пели. Некто Брендан бесцеремонно подсядет к нам и начнёт выспрашивать всё подряд, от рецепта борща до дня предполагаемой свадьбы. Интроверсия возьмёт своё, мы соберём пожитки и по-цыгански отправимся бродить по вагонам в поисках покоя и воли. Жизнь почти всегда превосходит ожидания: в добавок к тишине найдётся крепкий кофе (отдельный квест - выпить его, не расплескав, когда Джанин набирает скорость и идёт на вираж). Закончится плёнка, выйдет солнце. Змейкой вьются рельсы, мелькают серебристые эвкалипты за окном, чатануга пыхтит и перестукивает, попадая в сердечный ритм, я придерживаю шляпу и думаю: это слишком красиво, чтобы быть правдой. И слишком осязаемо, чтобы ей не быть.
road

Take me down to Akihabara city, where the laptops are cheap and the lights are pretty

Что я буду помнить о Токио? То, что запишу. Что я могу рассказать о Японии? То, что видела собственными глазами.

Тень самолёта, скользящая по водяным квадратам рисовых полей. Японец средних лет, неуловимо похожий на моего папу, сажает нас на электричку и следит, чтобы мы сошли на нужной станции. Вагон едва покачивается, садится солнце, мы едем сквозь зелень и провода, часто останавливаясь, подбирая анимешных школьников, уткнувшихся в телефоны. Это - третья Азия моей жизни, и в сердце нет ничего, кроме узнавания и нежности. Острое чувство не-принадлежности, не менее острое чувство любви. Пригороды Пекина запросто можно перепутать с пригородами Москвы. Пригороды Токио перепутать можно только с аниме. И вопрос ещё, что мне ближе.

Для того, чтобы войти в ванную крохотной комнатки и закрыть за собой дверь, нужно сложиться в оригами. Мозг выхватывает непривычное: горизонтально двигающиеся рамы вместо занавесок, тысяча и одна вспомогательная кнопка на... на важном устройстве. Больше половины из них я долго не решаюсь опробовать. На моей кровати лежит аккуратно сложенная чёрно-белая юката, или как там называется этот прямоугольный халат из плотного хлопка с длинным-длинным поясом, оборачивающимся вокруг тебя дважды. Делаю движение к зеркалу - в юката чувствуешь себя красивой.

Из комнаты можно выйти в майскую ночь в поисках еды, и слоняться по улицам - неоновым, но домашним - как им это удаётся? Зелёный чай, суп мисо, который я, честно говоря, терпеть не могу, красные плошечки с маринованными овощами - вот кто бы рассказал мне, что это за овощи, похожие на морские огурцы? Ловко орудую палочками - этот скилл я прокачала в Китае. Скилл невозмутимо съедать неопознаваемое я прокачала там же. Впрочем, я почти сразу решаю, что японская еда нравится мне больше. И это я ещё не открыла для себя мороженое в рисовых сладких пирожках, за которым буду азартно охотиться в Сендае.

Субботний Токио утром - золотистый от солнца и тихий. Это вообще самый тихий мегаполис на свете. В нём не гудят ни машины, ни скутеры, люди не разговаривают громко, а в метро маленькие таблички просят не говорить по телефону. Только велосипедисты иногда непроизвольно позвякивают велосипедными звонками, которые вряд ли используют по назначению. Здесь так тихо, как будто ходишь по невидимым коврам. А в метро поют невидимые птицы - нежно, на грани слышимости. И если Китай - это весёлые окарины уличных музыкантов-продавцов, колокола ласточкиного поднебесья, старик, играющий в ночном парке на эрху медленно и древне, то Япония - пианино, нежнейшее, едва заметное: в рамэн-барах, в магазинах, за завтраком в отеле... в МакДональдсе, в конце концов. Чтобы не забывать, наверное: ты попал в аниме. Вот, и саундтрек прилагается. И все эти анимешно-красивые, аристократически вежливые люди, женщины в кимоно, старушки в шляпках и летних перчатках. В токийском метро чувствуешь себя каким-то... неотёсанным? У меня торчат во все стороны волосы, а кеды видали виды. Ну, зато на лице явно разлита благодать.

Два дня в Токио. Чайный домик, где японская старушка всучит мне пригоршню имбирных леденцов в довесок к чаю, указывая на поджидающих у входа друзей. Сад непуганых цапель и плотоядных сомов, стелющиеся над водой маленькие сосны - "Обязательно сходите - там собраны камни со всей Японии!" Колесо обозрения, стеклянная кабинка, Тихий океан, а над ним - идущие на посадку самолёты. Магазин каллиграфии, где я перебираю сотню бумажных вееров, ни одного повторяющегося, а когда выбираю два - серебристый с чёрными ласточками, бело-синий с чайками - чуть не роняю оба, встретившись глазами с продавцом, божественно красивым.

А ещё в день приезда сломается мой чемодан, именно так я окажусь днём позже в центре Токио с пустым новёхоньким чемоданом цвета морской волны (how appropriate), и прочешу с ним наперевес полтора часа сквозь Акихабара, неоновый район электроники и аниме, в поисках ближайшей станции метро. Незабываемое ощущение - слоняться по Токио ночью с пустым чемоданом и другом, забегающим в каждый анимешный магазин, которым тут числа нет, в поисках подарка для девушки. Я поджидаю у дверей, сидя на чемодане. Так чемодан был проверен на прочность.

Я могу рассказать о Японии только то, что видела своими глазами. В лучших чукотских традициях. Например, я видела это:

IMG_2774

Collapse )
books and owls

You didn't get to Heaven, but you made it close

Когда пролетаешь над Англией ранним утром, видишь остров в море. Море спокойное и розовое от солнца, на его гладкой поверхности покачивается несколько рыбацких лодок. Первое ощущение: это действительно остров, маленький остров. Как получилось, что все мы говорим на его языке и пересказываем друг другу его сказки? Второе ощущение: добро пожаловать в Шир. Сверху видно холмы, аккуратно расчерченные, с них понемногу стаивает иней, и непобедимо-изумрудный цвет светится из-под землянисто-серого.

Меня снова допрашивают на границе, но всё-таки впускают, размашисто написав поверх штемпеля: ТРАНЗИТ. Мне всё равно: я прилетела в девять часов утра, я улетаю в девять часов вечера. Транзита достаточно, чтобы добежать до платформы 9 3/4, где ждёт поезд в Хогвартс - экспресс из Гатвика до Victoria, London.

Поезд бесшумно движется сквозь утренние лондонские предместья. Снова зелёные холмы, маленькие деревянные изгороди, потом - домики, серые и двухэтажные, с острыми крышами, эркерными окнами и печными трубами - по восемь на каждый. Трубы жмутся друг к другу, а дома соприкасаются стенами, выстраиваясь в ровные улицы, по которым хочется бегать, подталкивая палкой обруч, с лакричным леденцом за щекой. Каждую улицу я мысленно называю Вишнёвой. Всё это очень похоже на Англию, которую я вообразила себе давным-давно, влюбившись в Мэри Поппинс в возрасте пяти лет. Иногда из-за домов выглядывает викторианская часовая башня, иногда экспресс зависает напротив зарослей ежевики. За окном безболезненный, благословенный, бесснежный декабрь. Высоко над городом, в белёсо-синем небе плывут кружевные облака.

Дзинь! - поезд прибыл на вокзал Виктория! Соскакиваешь с подножки, дёргаешь за собой чемодан. Здесь стимпанк и множество лестниц, а полукруглый свод заканчивается огромным окном, расчерченым кованой рамой на клеточки. Сдав чемодан в хранилище, мы ныряем в самую старую на свете подземку - London Underground.

Самой старой подземке не перед кем и незачем выделываться, украшают её только театральные рекламы, им же несть числа, и люди. О, люди. В массе своей красиво одетые. Со спокойными выражениями на лицах. Тайком любуюсь молодым человеком напротив, прямой нос и умные глаза, серый пиджак с поднятым воротом - он весело, с мягким британским акцентом рассказывает смешную историю своим спутникам. В Южном Кенсингтоне (стучит ли Кенсингтон в ваше сердце так же, как он стучит в моё?) пожилой джентльмен в идеальной шляпе и длинном пальто выходит из вагона, сжимая одной рукой перчатки. Мы пересаживаемся на Паддингтон. На Пикадилли мы выходим в город.

IMG_2149

Collapse )


To be continued!
telephone, телефон

Ода общественному транспорту

Сегодня я прокатилась до работы на автобусе - белом, обтекаемом, с откидывающимися мягкими сидениями и чистыми занавесками на окнах, с зеркалами бокового видения, похожими на усики гусеницы. Раньше такие ходили только между городами, какими-то тайными, нигде не обозначенными тропами, но городские автобусы в ЮАР - вымирающий вид, достойный красной книги, и я с ужасом думаю, что эта новая белая гусеница с самодовольным лицом окончательно скинула с корабля современности двухэтажных скрипучих старичков с винтовой лестницей, по которой сложно подняться, не припечатав себя хорошенько об одну из металлических стен. На втором этаже никто не запретит тебе сесть на воображаемое место водителя с панорамным видом. И школьников в английских формах - шорты и блейзеры - на втором этаже, как правило, меньше, а я страшно боялась их, этих школьников. И ветки растущих по обочинам джакаранд с грохотом ударяются о стёкла, так, что инстинктивно сжимаешься и прикрываешь лицо руками. Автобусные водилы - заправские лихачи, они ловят особенный кайф, спуская двухэтажные махины с горки без тормозов, так, что сердце прыгает в горло, как на аттракционах моего детства, в девяностых, бесконечным летом, на задворках стадиона и конструкторского бюро "Радуга", клепающего крылатые ракеты. Ну вот, теперь я и в Африке завела прошлое, по которому можно смело скучать: даблдекеры, выкрашенные в белый, с двумя опоясывающими полосками: оранжевой и синей, в цвет старого флага, в пику английским праотцам.

Автобусы всегда были для меня этакой аллегорией жизни: мне страшно нравилось кататься на них, потому что мир из окна автобуса становился более сказочным и странным: ты, как Бог, мог видеть много всего и сразу, и картинка менялась быстро и весело, и летел над землёй ты гораздо выше, чем обычно для семилетнего человека. Сама скорость передвижения, особенно когда её можно было почувствовать через приоткрытую форточку, завораживала меня: в том, что добраться до бабушки можно было только автобусом, была магия. Сколько бы я ни канючила на тему "пойдём сегодня пешком", родители отрезали: "Это очень долго, ты устанешь и не дойдёшь!" Так путь до бабушки стал мифически длинной дорогой, недоступной смертному. Магия, впрочем, редко обходится без связанного с ней проклятья: дело в том, что в автобусах меня страшно укачивало. Сначала я зеленела, потом сообщала маме, что мне плохо, потом выворачивалась наизнанку. И так - каждый раз. Почти без исключений. На икарусах иногда проносило, но пазики были безжалостны ко мне. И икарусов, само собой, в городе было меньше, чем пазиков, поэтому я хоть и высматривала с надеждой жёлтый икарусовый бок, однако знала, что рассчитывать почти не на что. Способ выжить в пазике был один: завоевать чью-нибудь жалость и получить полный доступ к открытому окну. И вот тогда снова начиналась магия и красота вселенной на скорости 60 километров в час.

Ну да: здесь становится красиво, когда перестаёт тошнить. А со временем особо удачливых и вовсе перестаёт укачивать. Остаётся только магия высокого аквариума на колёсах, летящего сквозь вселенную со скоростью 60 километров в час.
top hat

Syberia, Part 2

Расскажу, но всё ещё... не о Байкале :) Потому что между Усольем Сибирским и Ольхоном был Иркутск, то есть Иркутска почти не было, но была Аня goldi_proudfeet. Сначала мы с amarinn бежали по усольскому бездорожью, и следом за мной подпрыгивал на кургузых колёсиках пухлый клетчатый чемодан, набитый тёплыми вещами и кедровыми шишками, а на пятый путь вот-вот должен был подойти наш поезд, остановка которого - две минуты. Титаническим усилием преодолев двести ступеней - сто вверх, сто вниз - мы выскочили на перрон и помчались к поезду, уже отворившему двери. Сибирские поезда - это вам не уютненькое Подмосковье, здесь даже на подножку запрыгнуть - тот ещё квест, потому что высота её вполне соответствует общему сибирскому тонусу, пафосу и эпосу. Однако мы запрыгнули, как всегда - в лучших традициях Голливуда, в распоследний момент. И полупустой поезд понёс нас в Иркутск - сначала в сортировочный, потом в доподлинный - мимо оседающего за горизонт, вполне сибирского по всем параметрам солнца. На вокзале нас ожидала Аня. Я знала, что Аня прекрасна, но не знала, что она такая, во-первых, высокая, во-вторых... А вот во-вторых не формулируется. Она такая прекрасная, что её сразу хочется вызвать на дуэль. Потому что, кажется, это единственный способ ей понравиться. А понравиться Ане - нечто особенное, я бы выдавала за это медали. Имени Ахматовой.

Аня усадила нас в трамвай и повезла к себе. Анин трамвай послушно звенел по аниному ручному Иркутску, заползая на анину горку, вверх, вверх, на улицу Красных Мадьяр. Тоже - анину. Звенящий трамвай, заползающий ночью в горку мимо разномастных старых домов, чистых и нарядных ночью, поверг меня в состояние лёгкой эйфории. Ночью все города становятся мультяшными и игрушечными - бывать в них можно, а жить - нет. Мы по возможности тихо пробрались в анину квартиру, старясь не будить аниного папу. Я привычно обмерла. Вот что значит - заходить в чужую квартиру ночью, когда город заведомо мультяшен и неправдоподобен! Так и попадают во всевозможные Задверья и Зазеркалья. Просто анин дом оказался ходячим замком Хаула, с тысячей прекрасных мелочей, разбросанных повсюду с напускной небрежностью. Давайте, я просто скажу, что там потолок вручную расписан звёздами, а вы представите себе остальное? Впрочем, и не старайтесь: откуда, например, вам знать, что дверь в туалет разрисована муми-троллями, на столе горит несколько свечей, тушить которые полагается антикварной гасилкой, подсвечник - с ручкой и керамической одноглазой мышкой, верхний свет вообще забыл, где его включают, а самое главное - на столе в тихую полночь стоит огромная пухлая шарлотка, густо посыпанная сахарной пудрой. Описывать анину оранжевую спальню, где корешки книг подходят к дверцам шкафа, а те - к занавескам, я и не попытаюсь.

Кое-как промучившись до утра частичной бессонницей от переизбытка впечатлений, я всё-таки проснулась на следующий день к завтраку. На завтрак была овсянка и получасовая прогулка по Иркутску декабристскому, совсем тёплому и солнечному. Дальше Аня попрощалась с нами и растаяла в воздухе, а мы отправились искать маршрутку до Тальцов, потому что в порыве восторга пропустили рейсовый автобус. Нам, как обычно, повезло.

Тот день в Тальцах - последний день моего российского лета-2013. Прозрачный. Солнечный. Счастливый насквозь, дважды.

Collapse )
telephone, телефон

...Не пелось и не писалось, но записать-то надо.

Я сидела в директорской приемной и вертела в руках кстати оказавшуюся на столе секретарши морскую раковину с длинными, гладкими шипами, откуда-то из синей сонной глубины, с той стороны, с картины Йерки. Сидела и пыталась понять, на что намекает мироздание, второй раз заставляя меня слоняться по прихожим и обивать пороги в поисках запасных ключей - свои-то я захлопнула в комнате. Вместе с пальто и важной работой. Вот! Дело в работе: "Жизнь коротка, а ты недостаточно несерьезна - берегись."

Об этой очень русской привычке закутывать заколдованным одеялом и вообще язычески оперсонаживать мир мы говорили с Таней и Светой в прошедшую субботу, говорили под пироги и чай, и еще под Йерку за стеной - говорили, вдосталь нагулявшись по Москве: Света ведет меня по ней так, что навстречу попадаются то диковинные дома за диковинными решетками, то нездешняя церковка с бёртоновскими завитушками без единого повтора, с единорогами на поручнях, львами на дверях и цветами на стенах. Одна кремлевкая башня вдруг оказалась готической архитектуры - оттого, что я заметила это сама, появилось какое-то родство, пусть и странное - другого всё равно не завезли, а мне почему-то грустно ходить по Москве и чувствовать себя заезжей мисс Браун - может, потому, что на родине всякой истинной мисс Браун я немедленно стану заезжей мисс с трудновыговариваемой фамилией. Вы же понимаете, что мне некуда деваться, и единственная надежда теперь - на небесный Иерусалим?

Мне запомнился памятник порокам, совращающим детей - ровно там, где московские и примазавшиеся к ним невесты рассекают в кринолинах белыми павлинами, сверкая из-под юбок черными осенними сапогами. Со всей серьезностью. Со всем сюром.

Я другой Москву и не вижу: только пеструю и давным-давно сошедшую с ума, так, что чуешь неладное, когда она прикидывается нормальной. Потому что буйные - буянят, с ними можно бороться бромом, смирительной рубашкой и святой водой. А притаившиеся?

Четыре часа чистого чтения, проведенные в электричке Москва-Солярис, позволили мне очень кстати дочитать "Дом, в котором", о котором я уже, кажется, всё сказала в комментариях к какому-то прошлому посту, и теперь я пытаюсь понять, кто кого: то ли я натягиваю мариам-петросяновскую реальность на то, что вокруг, то ли то, что вокруг, вконец оперсонажилось и добралось до печатного слова, то ли это снова voices in my head, и в реальности всё не так, как на самом деле. Пока я читала "Дом", в доме сломались старые дедушкины часы с грустной-грустной мелодией, под которую я когда-то просыпалась в школу. Молиться, поститься, читать Честертона! Хотя - нет, сначала - Феликса Максимова: глупо было бы взять и выбросить бесценный опыт на московскую мостовую, под иголки каблучков, которыми здесь так акробатически цокают девушки-эквилибристки.

А еще я в субботу попала на концерт Dead Can Dance. Уже в метро заметила - люди едут, как на мессу: нарядно одетые, светлые, улыбающиеся друг другу. "Вы не знаете, как пройти в крокус сити холл?" - "Не знаю, но иду туда же!" Ну что вам сказать. Я сидела на галёрке с биноклем, подобрав волосы, в длинной черной юбке, чуть-чуть жалела, что мне не двадцать, улыбалась и обмирала. Потому что Лиза Джеррард по-прежнему - прекраснейшая из женщин. А видели бы вы, как она улыбается. А слышали бы вы, как она поёт. А постояли бы вы, хлопая в ладоши до боли, до тех пор, пока весь зал не встал, не загудел, не запел, не затопал ногами... Они вышли на бис пять раз. Они действительно живые. И люминесцируют.



...А потом мы с Таней разбирали диван, советуясь с гуглом и ютубом. А потом был удивительно солнечный день - Покров - и Даша отвела меня в Кэрроловское кафе, где я остро пожалела об оставленном в Дубне цилиндре. Даша, конечно, красавица: если трезвым взором оглядеть моих друзей, сразу станет ясно, что выбираю я их по внешним признакам. Хорошо, что красота, которая мне нравится, коррелирует с мозгом. Это целая тема для научной статьи.