Tags: НИИЧАВО

books and owls

The method of this madness

Песни французского возрождения - сплошь о вине и распутстве, et-de-het-de-het вместо fa-la-la-la, а по-другому и быть не могло, потому что только чопорный английский петух скажет вам cock-a-doodle-do, приподняв одной лапой шляпу. Я приписываю транскрипцию над нотами, тайно радуясь наличию в русском языке таких международных гласных, как ё и ю, и таких ёмких согласных, как ж и ш. Мой певческий талант по-прежнему дремлет, и страшнее всего - репетировать в пустой комнате в полном одиночестве: верный способ оценить тщету если не всего сущего, то частных его проявлений. Впрочем, у меня хорошо работают уши, что ценно само по себе, и ценно вдвойне, когда их приходится делить с соседкой. А ещё я всё это безгранично люблю - Настю за клавиатурой, командным голосом объясняющую нам, как певец должен ощущать себя духовым инструментом, извлекающим звук не из горла, а из потайных подземелий своего существа, а извлёкши - пропускать сквозь, не мешая, поймав лишь под конец нёбом - резонанс, позволяя звуку раскачивать колокол лба. Эта премудрость гораздо сложнее моей компьютерной науки, потому что, кажется, из всех частей тела кое-как пользоваться я научилась разве что мозгом, то есть - единственной клавишей. Если я научусь быть не только человеком, но и музыкальным инструментом - я точно познаю дзен. Настя обещала поискать нам учителя пения.

В прошлую субботу истекли мои ученические права на вождение звездолёта - миссию считаю проваленной, зато теперь есть отличный задел на этот год: научиться не только петь, но и летать, то есть ездить. К тому же с марта я внезапно читаю новенький предмет: введение в машинное обучение для будущих магистров. Что я знаю о случайном лесе деревьев принятия решений? Ровным счётом ничего, но пробел придётся восполнить. Я уже вынесла из личной библиотеки Андриса Петрониуса десяток зелёненьких хрустящих томов.

Прошлая неделя прошла под знаменем подготовки к канадским лекциям, я даже приняла обет воздержания от ЖЖ в рабочее время - и почти его не нарушала. Слайды есть, их 110 штук, это отличная история о глубинном обучении нейросетей и почему человечеству потребовалось полвека на разборки с примитивной математикой. Я по-прежнему трепещу и боюсь хлопнуться в обморок где-нибудь по дороге, но в то же время знаю, что этого не случится. Потому что - а что ты хотела, Аня? Вот этого и хотела: отличной компании, интересной темы, востребованности, блин! Больше всего в НИИЧАВО меня напрягала собственная прозрачность: можно делать, а можно не делать, можно уйти, а можно остаться - в любом случае ничего не изменится, твоё присутствие декоративно, его вполне можно списать на архитектурные излишества. Безнаказанность, лёгкость и свобода честного универского привидения. Ты идёшь с работы домой, яростно пинаешь снег и думаешь, что диссертацию написать здесь ещё можно, а потом... потом надо будет искать постдока где-нибудь в Шотландии, иначе тебе крышка.

Не то чтобы на родном преторийском департаменте без меня время остановится. Но всё же... Это я в следующем семестре буду вести четвёртый курс в одиночку. Это я через неделю лечу в Канаду на пару дней - там некому читать глубинное обучение. Это я - дикий интроверт-одиночка с телефоно- и социофобией. Как это работает? На честном слове. Иногда мне кажется, что это и есть взросление: проявление, обрастание информационной плотью, накопленное знание о мире, интегрированное в тебя каким-то особенным, неповторимым фракталом. Чем дальше - тем сложнее. Тем неповторимее.
solitude

Save Rosemary in time

После получасовой медитации над телефоном я всё же сняла трубку и набрала номер инструктора. Ровно через неделю - первое занятие, я наивно надеюсь нарастить очередную степень свободы к февралю. Конечно же, ловко наврала, что умею водить звездолёт, но не умею его припарковывать. Мне грозит страшное разоблачение!

Похоже, в следующем году у меня будет шанс закрыть все гештальты разом: защититься, сдать на права и показать лорду Дубну. Первый пункт в этом списке должен быть последним. Последний должен был произойти давным-давно, но смерть успела раньше, чем жизнь - так по-ноябрьски. Три года назад умерла бабушка. Мама сетовала недавно, что я не вспомнила про день смерти: "Как быстро всё забывается, подумать только!"

Я закрыла глаза и увидела мокрый дубненский октябрь, пахнущий то прелью, то близким снегом; раздавленные яблоки в больничном дворе, чёрных самайновских галок, вылетающих из под ног с тоскливым граяньем, густую темноту, ежедневно нарастающую, мутный, не дающий сил сон, разорванный криками и стонами жизни, уходящей по каплe вместе с разумом. Тяжесть бабушкиного тела, тяжесть бабушкиного ужаса, тяжесть человеческого сознания, развинчивающегося, как старая пружина. И всего пара вещей, за которые можно держаться: лордовский голос по вечерам, его размытое лицо в окошке скайпа, и серая шапочка, которую я вяжу ему, сидя возле кровати и разговаривая с бабушкиными демонами вслух. Серая шапочка из колючей шерсти, слишком тёплая для Африки, расшитая старыми пуговицами, украшенная совиным орнаментом. Шерстяная нитка Ариадны. Лорд теперь гордо носит её зимой, эту шапку. Есть вещи, которые я хотела бы забыть, но у меня вряд ли получится.

Если отделить ноябрь от смерти, останется просто ноябрь. Фёдор Михалыч присылает мне шпионские фотографии НИИЧАВО, который и после ремонта выглядит вполне ретро-футуристично. Прошло три года, и я снова могу скучать по снегу с полным правом, без багровых тонов, без "Save Rosemary in time" в наушниках, без привкуса чистилища и йода, без смерти и без ада, с одной только жизнью вечной да нарнийским фонарём мистера Тумнуса, который здесь при желании даже можно разглядеть:

IMG_20161110_1057473_rewind


IMG_20161110_1057559_rewind
telephone, телефон

Spirit me away

Два года назад я попрощадась с океаном Соляриса, оставив Фёдора Михалыча наедине с зелёными нейтронами. НИИЧАВО отпустило меня легко, как всякое сказочное государство - порядочному мифу не нужны подпорки из людей. Детство так и не отпустило меня, но отпустило Дубну - опустившись в чемодан и в сердце, отпустив на свободу бабушку, опав со сталинских домов вместе со штукатуркой. Я соскоблила детство со стен и деревьев, распихала по карманам и вывезла контрабандой. От Дубны не остаётся ничего, кроме снов и расплывчатых снимков. Сосновое место любви и печали, самый выморочный из доставшихся мне миров, самый многомерный и нелинейный. Нестабильный портал с видом на космос. Стоило уехать - северные боги стали включать там северное сияние. Если я приеду ещё раз - приборы сойдут с ума, градусники лопнут, и сингулярность замкнётся каплей остановившегося времени и пространства. Поэтому... я не спешу.

KkmmqAUU_E4

Collapse )
road

Я уезжаю. Скоро.

Что осуществилось? Люди. Освобождение от проблемы эго. Самое важное ощущение, которое я отсюда вынесу: это - моя жизнь, моё приключение, мой выбор, мои последствия. Ещё: мы больше своей национальности. Я и раньше догадывалась, но теперь совсем перепрошилась - не на уровне ума, а на уровне тела. Коммуникация больше языка: язык создаёт среду, а не контент. То есть свои - это свои, на каком бы ни изъяснялись. Да, есть общий бэкграунд, есть система гиперссылок, которая сама себе коммуникация, и можно здорово вылететь, если не сориентироваться вовремя, но наши души по-прежнему больше наших же слов. Вообще: мы всегда больше того, что говорим и пишем (я не писатель и не о писательстве, то есть не о диалоге с миром, а о диалоге друг с другом, смертный - смертному). Не лучше, а больше. С другой стороны, всё, что мы говорим и пишем, сдаёт нас с потрохами - мы всегда говорим только правду, какую бы чепуху не несли. Поэтому у меня ни одного разочарования в развиртуализациях - я всегда внимательно читаю. А, ещё у меня лорд Грегори в Африке. Я невнимательно его читала. Теперь - научилась. Чую корреляцию, but still can't put my finger on it. Я уезжаю именно в Африку именно ради него, потому что любовь этого стоит.

Тактильное осуществилось в изобилии: снег! Все северные времена года - каждое по отдельности, как история. Я готова слагать о них страшные легенды. Москва (может быть, спою ей оду напоследок). Петербург ("А что ты хочешь показать своему лорду - Дубну или Москву?" - "Питер!.."). Владимир и Суздаль, внутренняя Византия. Ольхон и Байкал, внутренняя Монголия с внутренним морем. Солярис, он же - Дубна, здесь же - НИИЧАВО, всё в лучших традициях Стругацких. Побродить по Стругацким прекрасно. Остаться жить - нет.

Что не осуществилось? Обретение дома по национальному признаку. Кто бы сомневался, но мне надо было убедиться. Когда очень долго растишь и питаешь миф, разрушить его можно только самостоятельно. Закрыть гештальт, так это называется? Считайте его закрытым. Ещё - НИИЧАВО. Не осуществилось. Да, я попала внутрь, но надо быть гениальным пассионарным одиночкой, чтобы делать науку без среды. Потому что здесь творят вокруг фундаментальной атомной физики и наивысшей математики, а искусственный интеллект считают ёлочной игрушкой. Мне не хватило пороху кому-то что-то доказать. Ещё из неосуществлённого - я не победила энтропию. Я приехала, чтобы бороться и страдать. Я честно боролась и страдала, и вот выстрадала себя - и ещё одного человека. Немало, по-моему.

Что осуществилось иначе? Наверное, отношения с языковой средой - в первую очередь. С одной стороны, я здесь социализировалась - то, что не получалось в Африке все последние 15 лет (ох уж эти внутренние установки). С другой стороны, обращаться с нечёткими границами личных пространств оказалось труднее, чем я думала. Мне казалось, я обрекаю себя на весёлое отшельничество, а на деле вопрос одиночества никогда ещё не интересовал меня так мало. Вот что значит наконец-то заняться чем-то, кроме себя. А! Ещё я не подозревала про лорда Грегори. И не знаю, что ждёт меня в Африке - монастырь-библиотека на две персоны? У меня есть куча старых картинок и много сырого российского опыта, который надо будет как-то пересадить на ту почву.

Главное - мне уже не страшно.
telephone, телефон

Искала информацию, нашла что обычно

Издательство Springer, 82 год, журнал по математической статистике (я сейчас стиснула зубы, чтобы не написать каждое слово с большой буквы). Немножко печатного текста, сухого и сжатого, по существу, с легким апломбом. Много формул. Написанных от руки. То есть кособокенькие сигмы, любовно прорисованные теты, толстощёкие омеги, фигурные скобки, вьющиеся интегралы, lim, sup, max - аккуратным, по-человечески неравномерным курсивом, не как ты в тетрадке, а как папа на черновике, когда объясняет, чтобы ты смог потом то же самое - в тетрадке. Ух, да я знаю этот меленький, меленький почерк - верхний индекс, нижний индекс, нижний индекс нижнего индекса, тьфу, греческий алфавит закончился, что делать, ну давайте использовать букву "ща", её ещё не было! Моя старшая сестра под письменным столом, за столом - папа и его - студент? аспирант? коллега? - она осталась из чистого любопытства: подслушать урок алхимии. Издательство Springer, 82 год. Издательство Ракитянских, восьмидесятые, двухкомнатная квартира, двухъярусная кровать, научные статьи и дети - статей, конечно, больше в разы. Только статьи нас не помнят. А вот мы их...
telephone, телефон

Хроники

На проходной сегодня пахнет благовониями. Суровые пограничницы проверяют пропуска насельников НИИЧАВО в розовом облаке сладкого индийского дыма - люблю, ибо абсурдно. Или вот ещё из увиденного воскресным утром, из окна автобуса по дороге в любимую мою нарнийскую деревянную церковь: дядечка средних лет в сером английском костюме, с портфелем и галстуком, идёт по аллее в полном одиночестве, эмоционально жестикулирует свободной рукой, смотрит вперёд и говорит. Рассказывает липам о бозоне Хиггса? А что. Святой Франциск от физиков.

В то же воскресенье в маршрутке напротив меня сидела полу-прозрачная школьница в чёрных туфельках, в короне из оранжевой косы, в почти викторианском платье с широким поясом и мелкими английскими розочками. Я всегда тайком любуюсь красивыми женскими лицами - особенно вот этими, прерафаэлитскими донельзя, отрицающими местный пост-апок. Я смотрела и с грустью думала, что из маршрутки вот-вот придётся вылезать, а красота поедет куда-то дальше, на улицу Березняка, но нет - она вышла на моей остановке. И... так и шла со мной до самой церкви. И к чаше подходила. Хороший мир, правильный.

Ещё один штрих к воскресному портрету Соляриса: грузовик с унылым серым кузовом, на котором написано чёрным курсивом, явно от руки - love.

Всё в то же воскресенье ничего не подозревающая я захлопнула крышку своего электронного друга (имя которому, кстати, Джонатан Стрендж), отлучившись на чаепитие с бабушкой. После чаепития уснувший Джонатан отказался просыпаться. Следующие три дня вплоть до сегодняшнего полудня я гадала - вечный сон или летаргический? Не могу описать словами всё, что мне пришлось пережить - например, я своими глазами видела, как Джонатана вскрывали, морозили и разбирали по кусочкам. На третий день шаманам из НИИЧАВО удалось вернуть жизнь угасающему body electric, и вот я снова с вами, в эфире и на волне.

Плюс относительного оффлайна: я в порыве отчаяния открыла для себя бесплатный обучающий ресурс внутри iTunes, и теперь смачно мою посуду под лекции о Блейке и прочих английских романтиках. Там и British English, и British wit, и просто - кущи небесные.

У меня всё хорошо. Вероятно, даже лучше. На следующей неделе я буду в заколдованном городе Петербурге, где мне торжественно исполнится 27. Я очень люблю вас.
books and owls

Научная среда как субкультура

Свои, всюду свои. Рассылка журнала Adaptive Behavior сегодня: "Exorcising action oriented representations: ridding cognitive science of its Nazgûl". Назгул как имя нарицательное, общеупотребительное, само собой разумеющееся. Я голосую за.

А завтра опять доклад и дрожащий голос. И, наверное, снова свои - они же всюду.

Upd: Чуть не забыла. Я сегодня видела первую в этом году сирень. Наугад потянула к лицу полураспустившуюся ветку, пересчитала лепестки - у предпоследнего цветка их было пять. Не думая сорвала, положила на язык и загадала желание. Просто я люблю вкус сирени. И знаю, чего хочу.
peace

Готовясь к докладу

Стоять на подмостках и пламенно размахивать руками мне иногда нравится. Заумственно отвечать на вопросы мне нравится всегда. Стоять за кулисами и ждать своего часа - никогда, ни разу, ни вот столечко.
top hat

Family values

Я скачу на работу через сугробы в том самом настроении, в котором хотела бы жить. У нас бесконечная вьюга и самое время отчаяться, но во вторник приехала мама, вчера - её сестра, мы весь вечер пили вино разбирали старые фотографии, и я в который раз с удивлением осознала, что степной волк из меня никудышный и никчёмный - я слишком сильно люблю семью. Даже тех, кто только на фотографиях. Я холодком в спине и пучком на затылке чувствую, как этот калейдоскоп взял да и сложился - во мне, и мне есть до этого дело, потому что одна я правда не смогу. Очевидно ведь: нет ничего мягче клевера и свежевыпавшего снега, нет ничего экзистенциальнее любви.

Мама с африканским энтузиазмом любуется сугробами и здоровается с продавщицами. Продавщицы поглядывают на неё в лёгком когнитивном диссонансе. Нет, я тоже приветствую работников кассовых аппаратов и охранников с автоматами на проходной НИИЧАВО, но я уже делаю это по-русски - без утрированно-ласковых нот. А может, ко мне просто привыкли. Ничего, стает снег - вытащу цилиндр и выпаду из мира сего в одночасье.

А в субботу мы с мамой добрели до деревянного нарнийского храма, где меня накрыло благодатью и высокими нотами - по обе стороны меня оказались бабушки с некрепкими, но годными сопрано, и мы этаким трио горланили "Тело Христово приимите", когда усталый хор замолк, а причастники шли и шли, и было ясно, что нельзя ни замолчать, ни улизнуть в альт, да и пелось легко, и звенело, и резонировало - и до сих пор, кажется, звучит, отражаясь то от сосновых, ладно сложенных, то от сердечных, ладно стучащих стен.