Tags: бельгийский брат

telephone, телефон

Я не умерла, вот доказательства

Видела броневичок с логотипом: атом — ну, знаете, ядро в окружении трёх электронов на орбитах — и надпись полукругом.

О чём вы подумали сейчас? Об атомной энергетике? О системах защиты? (Я, конечно, сразу подумала о Дубне) Как бы не так! Вокруг атома гордо значилось: Baking Services. То бишь — выпечка. Представляю себе их рекламную кампанию: пончики «нейтрино» — забудьте о лишнем весе!

Нет, ну правда же.

*

Справляла день рождения на полупустом кампусе во время сессии, потому что июнь никогда не перестанет быть июнем. Засела в кафешке с Бродским («On grief and reason») и тортиком наперевес, в том же гордом одиночестве, что и пятнадцать (!?) лет назад. В этой кафешке, если честно, не самые лучшие тортики, да и кофе я пивала вкуснее, но... именно здесь я стала однажды тем, чем стала. Идеальное место, чтобы замкнуть очередной круг — и начать следующий.

*

Великолепная цикличность бытия. Или рекурсия? Незыблемые законы природы, по которым я несу корзину тревог бельгийскому брату, надеясь на утешение — то есть осмеяние, которое никто больше не умеет с той же жестокой, бритвенной точностью.
road

Пограничное

Методично ставлю разметку на линии жизни: закончила диссер - обрезала волосы. Чёлка непривычно щекочет лоб, я всё время пытаюсь её отодвинуть. Скептически разглядываю своё отражение в зеркале: кто-то сказал, что в таком виде я больше похожа на старшеклассницу, чем на лектора. Меня отбрасывает ударной волной памяти: короткую стрижку я не носила курса с третьего, и длина волос, кажется, по-прежнему связана в моей голове со свободой и правом выбора. Но мне не нравится привязывать свободу и право выбора к волосам, людям и координатам, и я настойчиво возвращаюсь по старым следам, чтобы развязывать эти узелки один за другим.

Дон Джованни, пожилой неапольский цирюльник, обнимает меня при встрече и сетует, что так давно не приходила. Развожу руками: диссер проглотил меня, как кит Иону. Ещё и двух недель нет, как я вышла из сумрака. Жду своей очереди минут сорок: к неапольскому цирюльнику надо приходить на час позже, а не как договорились. Или хотя бы не отказываться от кофе! Это всё, что я знаю об Италии из первых рук. Наконец, приходит мой черёд. "Самая современная стрижка, последняя мода!" - приговаривает Джованни, орудуя ножницами. Можно подумать, я прихожу сюда за модой. На прощание Дон Джованни снова обнимает меня, треплет за щёку и машет рукой: "Ciao, bella!" И куда я денусь после этого? В мире, порабощённом хипстерами, похожими друг на друга как капли проточной воды, только лёгкая рука дона Джованни может завести машину времени и случайным образом отправить меня в шестидесятые, семидесятые или девяностые, куда-то в Италию, где кофе крепче, чем любовь.

До бельгийского брата тоже доходит слух о великом исходе, и мы встречаемся, чтобы отметить начало новой эры. Жульен снова один и снова рассказывает о трагических девушках своей жизни. А ещё - о непокорных нейросетях. Первые пару часов мы стараемся перекричать нарисовавшихся откуда-то музыкантов с динамиками, но в конце концов собираем вещи и идём шататься из бара в бар в поисках тихого места, чтобы поговорить, наконец. Оседаем в полупустом кафе и заказываем чай в чугунных чайниках. Жульен смеётся: посмотрел бы кто на нас, старых перечников, жаждущих тишины, покоя и чая с молоком! Никакого времени не хватает, чтобы объять необъятное, но можно хотя бы обнять бельгийского брата, великую константу моего уравнения. Разговор начинается так, словно мы виделись вчера, и заканчивается так, словно увидимся завтра.

Я подстригла волосы - и не могу отлипнуть от зеркала, я дописала диссер - и не могу не думать о будущем, но есть и другие события и даты: вот, например, мы с лордом окольцевали друг друга ровно три года назад, и ровно десять лет назад впервые друг друга увидели. Десять лет, кто бы мог подумать! Как поёт Брэндан Перри, "Я люблю медленно, slow, but deep." Наши корни переплелись, наши кроны сомкнулись, синие птицы сплели гнёзда в наших волосах. Мы слетали к синей Атлантике, чтобы побродить по берегу, попинать песок и послушать чаек.



Collapse )
solitude

I turned the page, and it was October

Каникулы свалились на голову тяжёлым снежным комом. Я — гений планирования, и потому прочла в прошлую пятницу последнюю лекцию семестра. Мне не стоять на кафедре до следующего февраля, если февраль вообще когда-нибудь наступит. Что чувствую я по этому поводу? Истощение. Обнищание. Я, кажется, даже разглядеть их как следует не успела. Всё — сквозь сон и как в воду, под лёд, под землю. Странно: Африканской весной мне всюду мерещится смерть и пустота, словно душа моя действительно — анти-частица условного севера, глашатай самайна, тыква хэлловина. И никак и ничем не заглушить этот настырный голос крови, полной серебра.

Прекрасные кудрявые мальчики по-прежнему останавливают меня в коридоре, чтобы спросить о чём угодно, кроме C++, но теперь это значит гораздо меньше, чем три года назад. Кажется, это был самый лучший семестр, хотя и самый короткий, и самый отстранённый. В мире не так уж много историй: на любом пути я всегда прохожу одни и те же фазы. Я хороший лектор и плохой друг. Не надо спрашивать меня о личном. Если только ваше имя не Жульен, если ваши волосы не цвета спелого апельсина, если я не знаю вас больше доброго десятка лет. Бельгийский брат, истинный трикстер моей жизни, всегда появляется тогда, когда он необходим. Когда все другие способы взаимодействия с миром себя исчерпали. Когда круг должен замкнуться. До чего же я люблю этот непреднамеренный символизм, эту отпетую мистику, которую мои друзья-атеисты источают со щедростью святых чудотворцев. Жульен хранит шкатулку метафизических пуговиц, в которую я послезавтра с наслаждением запущу обе руки сразу.

Закатное солнце этого мира продолжает медленно катиться за горизонт. Мы с коллегами каждый день обсуждаем новые детали апокалипсиса: "А вы слыхали? А вы видали?" Андрис Петрониус собирает вещи, чтобы уйти в закат вслед за солнцем. Гадаем: остановится ли с его уходом шаг времени? Но в июле этого года уже уволили одного моего прекрасного коллегу, без которого шестерёнки должны были встать. А они продолжили щёлкать. Я наблюдаю весь этот исход и полураспад, и думаю с тоской (и надеждой): что бы ни мнили мы о себе, мы заменимы. Прекрасны. Уникальны. Единственны в своём роде. Но сменяемы. Сила всякой системы — в её избыточности. Мы — дополнительные материалы. Маргиналии. Кельтский орнамент на белом листе, который будет исписан. The clock ticks on.
peace

Begin at the beginning, and go on till you come to the end.

Плавить шоколад в сливочном масле - истинное воплощение гедонизма и эпикурейства. Как и вся готовка из шоколада, чего уж. Это я сегодня устроила на кухне матч-реванш: спалив напрочь целую сковородку оладьев, испекла божественные брауниз, растопив в кастрюльке остатки испанской шоколадки. Плавься, плавься, шоколад, вари, горшочек, вари: Андрис Петрониус не благословил меня в этом году на конференции, но благословил на диссер. Пишись, диссер, пишись. В пятницу я глубокомысленно открыла файл и вписала три эпиграфа: два из Льюиса Кэрролла, один - из Властелина Колец. Считаю, начало положено.

Кажется, это будет год без дальних странствий. Почти: в Канаду я всё же слетаю, на неделю, через неделю. Отмечаю левел-ап: в прошлом году весь январь прошёл в экзистенциальном ужасе; в этом году я спокойна, как удав. Неизвестных точек всё меньше: я знаю, чего от себя ждать. Нормальных лекций, например. И абстинентного синдрома. Изучать искусственный интеллект - всё равно что готовить из шоколада.

В позапрошлый четверг я распивала сидр с бельгийским братом, в прошлый четверг я была у него в гостях: мы играли в настолки вчетвером - я и лорд, Жульен и его девушка. Старая дружба по-прежнему кажется мне сродни телепатии, ничто не сравнится с невербальным потоком коммуникации, смывающим стены, словно цунами: просто есть люди, из которых ты сделан, и Жульен - один из них. Я знаю, что с ним будет легко говорить - всегда и о чём угодно. Насколько всё же вторична объективная тема беседы - да и речь в целом - по сравнению с субъективным контактом. Если я люблю тебя - неси любую чепуху. Если нет - ну, что поделать.

И немного картинок из недавних странствий: тут тоже есть люди, которых я люблю.

scan_20180128_0006

Collapse )
peace

Supernova

Под занавес прошлого года я раскопала в родительском доме чехол с саундтреком десятилетней давности: наши с Настей сокровища, диски, подписанные от руки, Блэкморы, Блайнды, Найтвиш и прочий Дип Пёрпл. Терроризирую лорда Грегори теперь, методично проигрывая их в машине один за другим. Лорд, святой человек, переносит это почти безропотно, но придумал слово, описывающее феномен: cringinality. Кому cringinality, а у кого и целые эпохи проплывают перед глазами. И так... понятно в ретроспективе, почему именно эти бусины нанизаны на мою нитку. Можно строить математическую модель траектории. В сторону: а Dead Can Dance и Estampie совсем не постарели, между прочим. Не устарели, не устали.

Перед новогодним отъездом приходит смска от бельгийского брата: на какой ты планете сейчас, в каком измерении? Координаты близки к точке пересечения, отвечаю. Правильно: прошло полгода, пришло время пить кофе и подсчитывать кольца у Сатурна.

И ещё космического: ослепнув от Луны, мы стали наводить телескоп на яркие звёзды, повисшие над холмами. Одна из них пульсировала яростно, и никто теперь не разубедит меня, что это была не сверхновая: буду думать, что в новогоднюю ночь смотрела, как взрывается тысячу лет назад звезда.

И микрокосмического: к нам в окна повадился стучаться Trachyphonus vaillantii, также известный как бородастик: пёстрая пичуга с чёрным хохолком. Отдёргиваешь занавески - а он сидит на подоконнике и разглядывает тебя то одним глазом, то другим. Поиграв пару минут в гляделки, улетает. Не знаю, что ему нужно, и растерянно развожу руками: вселенная, в следующий раз присылай бородастика с письмом в клюве, если хочешь сказать что-то конкретное.

И ещё немного картинок из безвременья, из африканского новогоднего леса. Я всё-таки плохо умею пейзажи: мой глаз заточен на мелкую ерунду, на крылья стрекоз и цветы папоротника.

IMG_6289

Collapse )
telephone, телефон

And I may safely write it now, and you may safely read

У бельгийского братa модная причёска: оранжевые волосы схвачены в петлю чуть выше затылка. Он по-прежнему носит шляпу, ван-гоговскую бороду и лёгкую неприкаянность. Три часа, три чашки кофе: большая, средняя, маленькая - объём убывает вместе со временем, мы обмениваемся словами, как наркоторговцы - жадно и торопливо. Или как космонавты, водолазы, лётчики-истребители - все, у кого слова по счёту, потому что время - на счету. Когда я поднимаюсь из-за столика с привычной оговоркой "студенты ждут," Жульен жалуется: я же не расспросил тебя толком ни о чём! Отвечаю: ну, время всегда барахлит в магнитном поле такого разряда. Зато мне чертовски приятно тебя видеть. Мне всегда будет чертовски приятно тебя видеть. Какие-то штуки в этом мире постоянны, как ни странно. Так вот ты - одна из этих штук.

Бродим по кампусу, обнимаем друг друга на прощание крепко - и без задней мысли, договариваемся встретиться на следующей неделе, чтобы договорить - но ты-то знаешь, что не договорим. И даже не встретимся. А встретимся мы - через год, когда Земля облетит вокруг солнца. На то и кольца у Сатурна, чтобы их пересчитывать. Космический масштаб сложно сжать до земного.

А вообще, получается, я первый раз в жизни призналась Жульену в любви - вслух. И без задней мысли.
peace

...

Три самых сложных лекции семестра я уже прочла, а простые давно перестала считать. На последней из сложных половину времени я орала в микрофон, стараясь перекричать пожарную сигнализацию. В аудитории собрался народ от двадцати до пятидесяти, и двадцатилетние, заслышав сирену, тут же повскакивали с мест - сразу видно, кому жить ещё не надоело! С понедельника - пасхальные каникулы, предпоследнюю лекцию второкурсникам я позорно слила (ну, зато это первая слитая лекция-2017 - статистика в кои-то веки на моей стороне), а последнюю прочла театрально, погасив свет, как в кино, так, что тени от рук танцевали на слайдах. Когда контакт есть, я чувствую его и сквозь темноту. Прекрасные мальчишки приходят задавать вопросы об алгоритмах, но в итоге всё равно спрашивают о кольце, о фамилии, об искусственном интеллекте, так по-мальчишески красуются умениями, так по-детски стесняются незнания. И вот я снова вовлечена, влюблена и вывернута наизнанку, и запоминаю не только имена, но и студенческие номера.

Начало года догоняет меня - не прошло и... года - Аня, вспомни уже о собственном студенчестве? Пятилетка закончилась, а диссертация и не думала начинаться. И жизнь, конечно, происходит, и даже не самым худшим образом, но эту главу всё равно пора заканчивать, иначе рекурсия станет дурной бесконечностью, а карета превратится в тыкву. Сначала я, как обычно, предаюсь тревоге и отчаянию, потом открываю красивый редактор - и рисую план: даёшь пятилетку за полгода, слава отваге и безумию! План отныне висит над столом - пейзажным мечом Дамокла. Не надеясь раздобыть Андриса Петрониуса в нужных количествах, назначаю встречи с самой собой каждые две недели и до конца года. Теперь вы можете спокойно так спрашивать: как диссер, Аня? И я даже не стану переводить разговор на другую тему.

Пожалуй, о диссере всё равно получится лучше, чем, например, о "Призраке в доспехах." Когда-то давно Бельгийский брат подарил мне диск с тем самым аниме 95 года. Что я запомнила? Очень меланхоличный киберпанк. И почерк Жульена: тонкий, неровный. Сюжет выветрился полностью, и в кино я шла вчера совершенно незамутнённой: давай же, Голливуд, расскажи мне сказку про людей и роботов, о том, что личность сделана из кусочков, но целое больше суммы частей - больше ли, больше ли? Голливуд повторит слова "призрак" и "доспех" раз десять, чтобы уж наверняка. Но... это какой-то протестантский киберпанк, право-слово. Где вдохновенный трансгуманизм, где учёные с горящими глазами, за пару часов способные убедить вас в иллюзорности свободы воли и осознанности, где мир, растворяющийся в потоке нулей, единиц и электрических импульсов, и тут же отливающийся обратно в форму - прекрасную, что ни говори, пусть и голографическую? На научных конференциях, вот где. У меня снова ломка, но ждать недолго: следующая - уже в июне.
telephone, телефон

Nothing will protect you from the solar wind

Я живу на холме. Правильно: хочешь жить среди людей - выбирайся из холмов, забирайся на холмы, стой на сквозняках, под дождём и под солнцем. Зачем обитатели холмов выходят на поверхность? Затем же, зачем люди уходят к сидам на семь бесконечных лет - повинуясь любопытству, жажде не нового, но иного, внешнего, непостижимого, не включённого в тебя по умолчанию, но красивого, красивого, красивого. Потому что когда хрустальный гроб детства распахивается, хочется одного - прикоснуться к этому миру, убедиться, что ты не проходишь сквозь стены, отражаешься в зеркалах, оставляешь следы. Модусов познания всего два: инаковость и сопричастность, отчуждение и отождествление.

Я встретилась с бельгийским братом - заметьте, года ещё не прошло! И вместо сопричастности внезапно ударилась в инаковость. Нет, мы подозрительно мало меняемся, он так же красив и рыж, и снова без работы и без девушки, но энтропия нарастает, и мне странно говорить с ним о чём-либо кроме метафизики, а о метафизике говорить я почти разучилась. Устаканившиеся картины мира не звякают друг о друга так, как прежде, мне не хватает этого звона, честного цинизма, точного прицела. Вместо того, чтобы трепать имя Бога моего всуе, мы говорим - совсем немного - о любви и о людях, из которых она сделана. Роль рационального прагматика достаётся мне, я с удивлением слушаю речи Жульена - сентиментальные, невзрослые - и отмечаю про себя разницу в экспе. Я впервые чувствую себя старше. Это ново. Я не могу перестать говорить, думать и смотреть сны о бельгийском брате следующие несколько дней.

И снова только на работу можно положиться, как на оплот реальности в мире иллюзий. Сегодня целых двое человек поблагодарили за лекцию, выходя из аудитории. Один даже похвалил от широты души: "Well done, ma'am!" - я растерялась и не успела возмутиться.
telephone, телефон

The happiest days are the strangest

Младшая сестра Анастасия бегает по дому, на ходу кидая вещи в чемодан: у неё завтра самолёт в Лондон, а надо ещё выслать музыкантам ноты - мы сегодня закрыли английский ренессанс имени Генри VIII, спев и сыграв на благотворительной ярмарке где-то на куличках. Публика хлопала, но расходилась, я мёрзла даже сквозь твидовое пальто и еле чувствовала пальцы ног, но мы всё-таки спели прекрасно - пожалуй, лучше, чем когда-либо, потому что безадресно и безвозмездно, сразу в небо, как и полагается всяким немотивированным актам красоты. Теперь Настя научит нас петь по-испански, но сначала съездит на пару недель в Англию - поучиться петь барокко и ренессанс в летней школе при Кембридже. Потому что она божественно талантлива и неимоверно крута, а меня распирает от гордости и причастности. Провожать Настю в Кембридж - это как провожать Настю в Хогвартс. В общем, туда я её и провожаю. Мы давным-давно решили съездить в Лондон вдвоём, но я посмотрела на Биг Бен одна, не дождавшись, и вот моя младшая сестра улетает в Англию почти на месяц, и это почему-то почти так же здорово, как уехать туда вдвоём.

А ещё ей недавно исполнилось 26 (моей младшей, младшей сестре!), и Настя традиционно созвала целый дом прекрасного и странного народа. Боже, как хорошо иметь харизматиков в семье! Сначала я собиралась схорониться в комнате, как истый интроверт, но потом вспомнила, что мне 29, и людей, в конце концов, можно просто с упоением разглядывать, не вступая с ними в тесный контакт. Впрочем, социальные навыки включились, и мне было удивительно хорошо, спокойно и просто в толпе малознакомых, но симпатичных людей, наполовину гикских, наполовину богемных, красивых на все сто. А потом вдруг появился Бельгийский Брат, о котором здесь слишком давно не было ни слова, и я даже не знаю, какими словами описывать дальнейшее. Он снова forever alone ("Это был мой выбор" - о, не сомневаюсь), ему по-прежнему идёт так гораздо больше, и... ничего не изменилось - ни узнавание, ни радость не убыли. От этого очень остро чувствуешь опору под ногами, твердокаменную надёжность мира - вот, есть люди, которые случаются с тобой навсегда, и на них - и только на них - можно положиться. Когда Жульен усадил меня играть в карточную игру, которую он сам выдумал, я еле-еле вникла в правила - мне слишком блаженно было сидеть и смотреть на него, узнавая каждое движение руки, как собственное детство.

И всё идёт своим чередом, наматывая круги понемногу, и я снова учу первый курс программированию, и снова обожаю их, и по-прежнему завишу от взаимной любви. Я хотела перестать бояться их в этом году. Я перестала. Из шести лекций только одна была проходной, я жду понедельника, как дня рождения, после хорошей лекции я становлюсь болтлива и счастлива, после плохой впадаю в чёрную хандру. В общем, я поняла: преподавание - это тяжёлые наркотики. Мне уже не слезть.
telephone, телефон

Here be dragons

Бельгийский брат в тёмных очках похож на шпиона, без очков - на Ван Гога. Я щурюсь от солнца, но всё-таки гляжу во все глаза, пока он шпионским голосом рассказывает мне об инвестициях и собственных планах на будущее: жить вечно. Буквально. Ещё буквальнее.

А вечером я закидываю статью на сайт мировой китайской конференции по искусственным мозгам и торжественно рапортую об этом лорду Грегори в формате смс. Лорд немедленно звонит откуда-то с дороги, из темноты, и по проводам, которых давным-давно нет, течёт то, что всегда было и никогда не закончится. Бельгийский брат говорит, что нам повезло. Я знаю, что нам повезло, но всё-таки интересно: нам повезло или мы что-то сделали правильно?

Да нам просто повезло что-то сделать правильно. Теперь можно смело уходить в малые жанры, жонглировать парой тэгов из поста в пост, потому что мир снова похож на кукольный театр, у него есть деревянные стены и несколько постоянных персонажей, и у каждого ниточка торчит из головы и тянется куда-то в сумрак условного неба, и мы бы забыли о том, что держит наши головы, если бы сверху огромная рука не водила нас туда и обратно, складывая в сюжеты с торжественной макрокосмичностью, с жанровой законченностью всего. Вот Бельгийский брат, влюбляющийся в душевно и смертельно больных. Вот Лорд Грегори, молчаливый и праведный рыцарь. Вот я в роли принцессы, разводившей драконов и ходившей за три моря. Или в роли Гермионы. Или в роли старушки из детского стишка, безуспешно разыскивающей очки, которые сидят у неё на носу. В общем, в роли вполне трагикомической, но непремено со счастливым концом. Не выдают здесь другие.