Tags: дети бердяева

road

Asante sana

Я взяла место у окна по пути в Найроби: специально, чтобы посмотреть настоящую Африку. Четыре с половиной часа в сторону экватора, в небольшом потёртом самолёте, полном людей, которых я пока ещё не знаю, но когда узнаю, сразу примусь неуместно шутить: если бы это старое корыто разбилось - искусственному интеллекту в ЮАР пришёл бы безвременный конец! Конечно, мы считаем себя самым ценным грузом на земле. Мы вообще любимцы фортуны, we get paid to think, как сформулирует один весёлый профессор днём позже.

Collapse )
road

IJCNN'19

Будапешт - вишнёвый пирог с солоноватым привкусом крови. Перед марципановым зданием парламента - башмачки людей, чьи мёртвые тела падали, и падали, и падали в прекрасный голубой Дунай. Неоготические здания, в которые я не захожу, избегая очередей и опасаясь скелетов. Одноглазые жёлтые трамвайчики, скользящие вдоль синей воды. Перед базиликой продают вишнёвое мороженое, а за базиликой можно купить дешёвую пиццу, ибо не паприкой единой жив человек. Кажется, Австрии здесь больше, чем Венгрии: я вижу девятнадцатый век пера Стефана Цвейга, любуюсь стимпанком, покупаю марципан, разглядываю призрак Франца Фердинанда, явно потеснивший призрак коммунизма в этих краях. Имперские фасады и ажурные мосты, гарри-поттеровское подземелье, которое мы со студентом методично облазаем; бессмысленный, но такой славный фуникулёрчик с деревянными поручнями, по-черепашьи карабкающийся на вершину Буды. А в Песте вечером - непрекращающийся карнавал, живая музыка каждые пять метров, мелодии, набегающие друг на друга, как морские волны. Прекрасный, прекрасный старый мир, вечно выталкивающий меня наружу. Потому что Франц Фердинанд убит, а сколько убито после - сосчитать ли? Двадцатый век пропитан кровью, как бисквит - коньяком, и кровь эта выступает на стенах домов вишнёвыми каплями. У прекрасного старого мира страшная изнанка. Ни одной ноты не отменить, сколько ни зажимай уши - всё равно услышишь полный аккорд.

Впрочем, я приехала в Будапешт не ради вишни, истории и стимпанка, а ради конференции по нейронным сетям. Слава научным странствиям! Я отправилась в путь без дорогих коллег и Андриса Петрониуса, и ужасно боялась оказаться в одиночестве среди толпы незнакомцев. Запомни, Аня: этот страх - атавистический, потому что ты уже нашла свою стаю, и нет ничего приятнее и проще, чем обсуждать с гиками трансгуманизм и книги посреди ночного Будапешта. Бразильянец Луис, который учит русских студентов программированию где-то в Казани. Галисиец Оскар из Бильбао и его неподражаемый чёрный юмор. Юный Сантьяго из Техаса, который немедленно прочитал мою бесконечно-длинную статью - и прислал комментарии. Шведский трансгуманист-ролевик, пообещавший нас всех клонировать. Французкий мечтательный аспирант обнять-и-плакать. До чего же здорово принадлежать этому кругу умных и циничных романтиков, и разговаривать с первой встречи так, словно мы знаем друг друга не меньше сотни лет. Луис обнаружил паб с настолками в сердце Пешта - и мы, естественно, не единожды резались в настолки заполночь. Переигрывать гиков в логических играх - ни с чем не сравнимое удовольствие. На конференционном банкете играл джазовый биг-бенд, а потом мы пару часов шли из Буды в Пешт весёлой стаей, не желая расходиться. Трудно быть мизантропом с такой прекрасной выборкой.

После моего доклада американский профессор подошёл побеседовать, задал пару хороших вопросов, а потом предложил работу в Штатах. В Штаты я вряд ли соберусь, но почувствовать себя ценным специалистом было довольно приятно - и немного неожиданно. Так вот ты какая, жизнь после диссера. На секции по теории нейросетей почти все докладчики были русскими - ещё бы, (тут я пихнула Сантьяго в бок), слава русским математикам! А на последней пленарке венгерский профессор очень правдоподобно лаял и подвывал: дело в том, что первые биороботы - это собаки, которых мы методом селекции из зверей превратили в друзей. Поэтому первые разумные роботы, говорил профессор, должны быть не антропоморфны, а... собакоморфны. Я всячески поддерживаю эту идею, сами понимаете.

При всей безграничной любви к прекрасным гикам, иногда я сбегала гулять по городу одна. Что я нашла в Будапеште? Фасады домов с носами кораблей. Заросшие травой пустыри моего детства. Гипсовый бюст атланта с отбитой головой на задворках цивилизации. И ещё - книжный. Oxford University Press. Это называется: наколдуй себе Англию в любой точке земного шара! Естественно, пройти мимо такого богатства я не могла, поэтому без сожалений провела остаток дня в плетёном кресле. Теперь у меня есть ещё один Мураками, который, кстати, оказался прекрасным отмороженным интровертом, и ещё один Эко, которого так хорошо читать между мирами.

Следующий пункт назначения - Кения. В понедельник я попробую сделать прививку от жёлтой лихорадки (почувствуй себя Гумилёвым). Слава научным странствиям, именно так я и хочу прожить оставшуюся жизнь.
telephone, телефон

Happy New Year!

Эй, лента, с новым годом! Пусть новый год будет лучше старого, пусть пластилиновый мир меняет под пальцами форму, пусть гирлянды целей и смыслов не перегорают, пусть свечи не гаснут, а все балы и игры стоят этих свеч, пусть выбор, который должен быть сделан, будет сделан, пусть всё превращается в золото, пусть не скудеет человеческая речь ― и пусть сами мы не оскудеем, не закончимся, не остановимся. Вперёд и вверх, со всем безумием и со всей отвагой!

“But the world is sleeping in ignorance and error, sir, and we must be crowing cocks, and singing larks, and a rising sun to awake her; or else we'll pull society up to the roots, and plant it in a different place. We'll build Alms-houses, and transcendental State prisons, and scaffolds ― we will blow out the sun, and the moon, and encourage invention. Alpha shall kiss Omega ― we will ride up the hill of glory ― Hallelujah, all hail!”

― Emily Dickinson, Selected Letters

IMG_7288

Collapse )
books and owls

All truth is beauty, and all beauty is truth

"I want to learn RL, but I find your beautiful face extremely distracting" - пишет кто-то в комментарии к научному видео, выложенному на youTube аспирантом, прекрасным, как утренний лотос. Типичная симптоматика, думаю я: идёшь познавать истину, а в итоге просто любуешься всеми этими людьми. И истина раз за разом отходит на задний план, а красота - остаётся.

Мы взбалтываем этот коктейль раз за разом, не задумываясь - трудно провести чёткую границу между личным и всеобщим, субъективным и объективным. На последнем слайде любой моей научной презентации - дракон со средневековой гравюры. Мне когда-то подарил его лорд Грегори, на удачу и для пресловутой красоты, и вообще - here be dragons! Киото, GECCO'18, первый вопрос из зала после моего доклада: а что это за дракон у вас? Я пришла сюда поговорить об алгоритмах, но можно и о драконах поговорить - не возражаю!

На конференционном банкете мы тоже сначала, как и положено, пикируемся на научные темы со шри-ланкийскийм профессором из Лондона и ДипМайнда (учёные любят спорить и выделываться), а потом говорим о детстве, взрослении, принадлежности, счастье и всём таком. "What kind of strange are you?" - спрашивает профессор. "В чём твоя странность?" Задумываюсь на минуту, а потом ухмыляюсь: best pick-up line ever!

И, конечно же, прекрасные пленарки. "Искусственный интеллект на службе человеческого счастья" - как вам такая постановка вопроса? Японский учёный предлагает повесить на работников датчики, вычислить корреляции между эмоциями и всем остальным, и построить модель, которая поможет начальству поддерживать подчинённых самым эффективным и индивидуализированным способом. У меня по спине бежит холодок: привет из зловещей долины, почему эта утопия кажется мне антиутопией? Голос робота из старого советского фильма скандирует в голове: "МЫ СДЕЛАЕМ ВАС СЧАСТЛИВЫМИ." Моё западно-европейское эго протестует и срывает с себя невидимые датчики. То, что на самом деле делает нас счастливыми, по-прежнему неизъяснимо. Тонкий серп луны над городом. Тонкие нити между нами.

На пленарке по brain-machine interfaces я впервые узнаю про yukai nekomimi - обруч... с кошачьими ушками, которые мило двигаются, отражая ваши эмоции. Ну конечно, для чего ещё мы учились читать и интерпретировать сигналы мозга?! Докладчик тяжело вздыхает: вообще-то читать мозг в реальном времени ужасно трудно. Очень уж хорошо он упрятан! И добавляет: может быть, господь бог специально так придумал, а мы идём против его воли? Ну, не останавливаться же теперь, в самом деле.

Я, как обычно, стараюсь не пропускать доклады о роботехнике - они самые интересные! Новый прорыв: с помощью эволюционных алгоритмов крошка-робот научился качаться на качелях лучше, чем человек. Вопрос, зачем вообще качаться на качелях, если радости полёта ты не испытываешь? И ответ с соседнего доклада: если встроить роботам модель эмоций, они начнут лучше кооперировать и быстрее развиваться. Робот, окружённый другими роботами, испытывает тревожность, и быстрее покидает скопление. Что-то жалко мне этого робота.

Последняя пленарка не имеет почти ничего общего с искусственным интеллектом, но собирает самые бурные аплодисменты: японская космонавтка рассказывает о долгом пути в небо ("it took me ten years to get to space"), и о том, как людям живётся на орбитальных станциях. Это чистой воды стар-трековщина, фан-сервис для стопроцентно гиковской аудитории. Организаторы, снимаю перед вами шляпу! To boldly go where no one has gone before - подходящий лейтмотив для учёного сборища.

Каждый раз, когда я еду на конференцию, я боюсь, что чуда не случится, что мир перестанет мне подыгрывать. Но чудо каждый раз происходит.
peace

3.14

Стивен Хокинг умер в "день числа Пи", что само по себе красиво математически. День числа Пи и день рождения Альберта Эйнштейна. И хотя я по-прежнему ничегошеньки не смыслю в физике, мне нравится восторженно бегать кругами вокруг популяризаторов науки, так или иначе приближающих нас к теории всего, даже если сами они давным-давно перестали верить в её необходимость, достижимость и исчисляемость. Вчера я шагала на работу и думала: кажется, вырасти - значит перестать объективировать иное. Другой мир - не под холмом, потому что другого мира вообще не существует где-то вне и за краем. Зато он есть прямо здесь и прямо сейчас, внутри и снаружи, в карманах и складках, в нейронных сетях и завихрениях ноосферы, в бесконечных структурах фрактальных узоров и вероятностных подводных течениях. Математика is the new фэнтези.

А ещё Андрис Петрониус, непривычно взмыленный, постучался ко мне в кабинет сегодня утром: "Анна, как сделать, чтобы чортов проектор в аудитории N-N заработал?!" Через пару телефонных звонков и мановений моей руки он, конечно, заработал. Но важно не это - важно, что, когда я влетела в аудиторию вслед за профессором, третьекурсники принялись аплодировать. *умилённо* Мой любимый цирк здесь, всё же.
peace

Begin at the beginning, and go on till you come to the end.

Плавить шоколад в сливочном масле - истинное воплощение гедонизма и эпикурейства. Как и вся готовка из шоколада, чего уж. Это я сегодня устроила на кухне матч-реванш: спалив напрочь целую сковородку оладьев, испекла божественные брауниз, растопив в кастрюльке остатки испанской шоколадки. Плавься, плавься, шоколад, вари, горшочек, вари: Андрис Петрониус не благословил меня в этом году на конференции, но благословил на диссер. Пишись, диссер, пишись. В пятницу я глубокомысленно открыла файл и вписала три эпиграфа: два из Льюиса Кэрролла, один - из Властелина Колец. Считаю, начало положено.

Кажется, это будет год без дальних странствий. Почти: в Канаду я всё же слетаю, на неделю, через неделю. Отмечаю левел-ап: в прошлом году весь январь прошёл в экзистенциальном ужасе; в этом году я спокойна, как удав. Неизвестных точек всё меньше: я знаю, чего от себя ждать. Нормальных лекций, например. И абстинентного синдрома. Изучать искусственный интеллект - всё равно что готовить из шоколада.

В позапрошлый четверг я распивала сидр с бельгийским братом, в прошлый четверг я была у него в гостях: мы играли в настолки вчетвером - я и лорд, Жульен и его девушка. Старая дружба по-прежнему кажется мне сродни телепатии, ничто не сравнится с невербальным потоком коммуникации, смывающим стены, словно цунами: просто есть люди, из которых ты сделан, и Жульен - один из них. Я знаю, что с ним будет легко говорить - всегда и о чём угодно. Насколько всё же вторична объективная тема беседы - да и речь в целом - по сравнению с субъективным контактом. Если я люблю тебя - неси любую чепуху. Если нет - ну, что поделать.

И немного картинок из недавних странствий: тут тоже есть люди, которых я люблю.

scan_20180128_0006

Collapse )
road

Из нерасказанных историй

На каникулах можно, запутывая хронологию, вспоминать все приключения этого года, о которых я забыла рассказать. Набродившись июльскими полями Соляриса под руку с лордом, я, прихватив блокнот потолще, двинулась в Бильбао - не праздношатания для, а науки во имя. Слава Андрису Петрониусу: он верит в нас и в нейронные сети. Мы отправились в благословенную страну непокорных басков на международную летнюю школу по deep learning - обучению глубоких нейросетей.

Возвращаться в страну басков после июньской блаженной Доностии - словно возвращаться домой. Всю неделю я буду расхаживать здесь с видом знатока, рассказывая Э. и К. о разбитом сердце басков и об их гастрономических изысках (сидр и пинчос!).

Нас селят в студенческом общежитии, я иду до него пешком - полчаса с чемоданом под испанским солнцем, три тысячи ступенек, я даже успею случайно затесаться в нарядную свадебную толпу и подсмотреть сценку с руганью, вполне музыкальной, и взлетающими в воздух руками: это красавец-гость, костюм с иголочки, задевает плечом идущего навстречу старикана. Испанские страсти, однако. Или баскские?

В общежитии тихо, в моей комнате - стол, кровать и деревянное распятие над изголовьем. Строгость кельи, всевидящий глаз инквизиции, призрак режима Франко. Испанское христианство - неуютное. Зато практичное: на большом перекрёстке недалеко от конференц-центра стоит огромный золочёный Иисус, служащий нам ориентиром. Совет "найти Христа" в этом контексте обретает новый смысл: потерялся в чужом городе? Найди Христа!

Оставив чемоданы в кельях, мы с Э. идём прямиком в музей Гугенхайма: современное искусство само себя не посмотрит. По дороге останавливаемся у ларька с мороженым, не устояв перед искушением: я беру два шарика - лимон и мохито - мы садимся на траву (в Испании самые красивые на свете парки), и я рассказываю Э. о мавзолее Ленина, в который мы с лордом так и не попали. Мороженое плавится на солнце и стекает по рукам.

Музей Гугенхайма - огромная стеклянная раковина, странная геометрия, на которую невозможно наглядеться. Хочется лечь на пол и целый день смотреть, как солнце преломляется в тысяче изогнутых стёкол. Я никогда не бывала в музеях современного искусства такого масштаба, и мой мозг мгновенно взрывается. Огромные металлические улитки, внутрь которых можно зайти: мы идём по спирали вглубь, стены начинают крениться, от этого кружится голова. Магическое, прямое взаимодействие с пространством, временем и человеком, осязаемость, выломанная четвёртая стена. Ты и есть часть картины, а всё, что происходит, действительно происходит только в твоей голове - и не становится от этого менее настоящим. Математика соблазнила нас, математика казнила нас - но и воскресила, наверное? Мне нравится математика и структура в роли экзистенции - во-первых, это красиво. Не так уж плохо быть ходячим фракталом со встроенным инстинктом познания.

Но есть и человеческое, тёплое и трепыхающееся, словно птица в ладони: огромный длинный экран он пола до потолка, и ползущие по нему вертикальные строчки: белые стихи очень молодой девушки, совершенно нутряные, о любви, жизни и всём таком, о страхе, боли, близости, радости. Строчки меняют цвет и ритм, отражаются в длинных зеркалах - можно читать их, а можно просто смотреть, как смотрят на дождь или снег за окном. Люди - тоже стихия этого мира. Любуйся, опасайся.

В середине музея внезапно - выставка импрессионизма, я накрепко залипаю на пуантилистах. Э. замечает по-гиковски: пиксель-арт! И ещё: сразу видно, что здесь люди ещё не сломаны. А за стенами этого зала - уже сломаны. Всё искусство двадцатого века тревожно, и всё равно - хорошо. Всё идёт в дело, всё перерабатывается в царствие небесное. Из современников мне впечатался в голову Ансельм Кифер: печальный мистик, транслятор звёздного неба над головой и его непреходящей невпихуемости. Бро-о-о!

Мы выходим из музея слегка просветлёнными.

IMG_5843-1

Collapse )
telephone, телефон

Cakes and lasers

Всё-таки я немного соврала в предыдущем посте: помимо формочек для печения, я купила новогодний шар на ёлку и борхесовский справочник выдуманных существ. Интересовавшимся: вы правы, у мантикоры нет крыльев, зато есть человеческое лицо и хвост скорпиона. Теперь сижу и гадаю, как зовут крылатых львов. Сложна биология фантастических тварей! И хорошо, когда есть люди, желающие обсудить эту биологию со всей серьёзностью.

Ещё я купила билет на поезд Прага-Острава, Богемия-Моравия, второй класс. Нет ничего лучше поездов, особенно таких: гарри-поттеровских, с сидячими купе, откидывающимися столиками, задвигающейся стеклянной дверью и зеленовато-золотым миром за окном. Дверь открывается, проводница предлагает что-нибудь купить, мы рассеянно берём кофе, и только когда она уходит, восклицаем хором: надо было просить шоколадных лягушек!

Четыре часа в одну сторону не успеваешь заметить за работой и разговорами. Нтомби, выросшая в настоящей зулусской семье, заводит разговор о сказках: почему мы так любим их? В африканском фольклоре сказочные истории - о чудовищах. Она смеётся: а может, это просто её дядюшка любил пугать детей. А в европейском? Спорим об архетипах, детстве, понимании и ощущении мира. Сказки, которые я люблю больше всего - об инаковости, неотмирности, зазеркалье. Инаковость как модус познания, неотмирность этого мира как главная его суть. Такое... человеческое, на самом-то деле: одушевление себя и мира. Как сделать живое ещё более живым? Киваю на лес за окном: невозможно вырасти здесь и не верить в эльфов, в общем-то. Э. задумчиво подпирает подбородок ладонью: но в Южной Африке нет леса. Зато неба там много, и звёзд на нём не сосчитать. Может быть, поэтому рассказы о межгалактических странствиях она всегда любила больше сказок: "Космоса было так много, а меня - так мало, что казалось, будто он проглотит меня целиком." Я внезапно вспоминаю, что в детстве ужасно боялась инопланетян: спасибо бабушке и её подписке на газету "Третий Глаз". Таинственное - рядом!

Поезд прибывает, нас подхватывает трамвай, Острава обнимает меня пост-военным советским нео-классицизмом, огромными арками, широким центральным проспектом - наверняка если пройти до самого конца, упрёшься в Ленина. Кажется, я снова дома.

Мы приехали в Чехию, чтобы основать научный союз и сотрудничество, и три дня подряд читаем друг другу доклады. Я полностью разделяю мнение профессора Зелинки: всё вокруг - фрактал. За совместным ужином в пятнадцать человек профессор Зелинка демонстрирует фракталы в тарелке супа, а мы переводим разговор с науки на литературу: оказыватеся, Михал учился английскому по Роулинг, а Властелина Колец обрёл задолго до Джексона - как я. Я не первый год гадала: что за кольцо он бессменно носит на среднем пальце? Так вот: это кольцо всевластья. Мы ещё долго, долго делимся личным толкинизмом, и радости нашей нет предела.

Михал - отличный хост, он помогает нам заказывать фисташковые пирожные и разыскивать Большую Медведицу в северном небе. Он водит нас октябрьскими тропами, мимо ярко-красных мухоморов и глянцевых каштанов, мимо века девятнадцатого и века двадцатого. Когда мы доходим до русского танка, военного мемориала красной армии, мои африканские знакомцы начинают прикалываться над словом "освободители" в сочетании с "советскими войсками". Я неожиданно для себя читаю маленькую лекцию и перечисляю по именам своих погибших дедов. Один из них был танкистом. Ни один не вернулся. Ещё более неожиданно в образовавшейся тишине Михал говорит: спасибо русским, и спасибо твоей семье, Анна. Отвечаю: всё это было ужасно, и не имеет права повториться. Надо же, какой патриотический пафос, думаю, кусая губу, чтобы не заплакать. И это тоже - личное.

А мы идём и идём сквозь осенние парки, через мосты и музеи, куда Михал проводит нас по студенческим билетам. Вот средневековый замок, отреставрированный на радость детям и брачующимся. Меня не трогают рассказы о привидениях, но неизъяснимой нежностью накрывает в подвале "тайн и загадок": динозавры, инопланетяне, даже чупакабра здесь представлена собственной персоной! Детство, девяностые, бабушка, газета "Третий Глаз", журнал "Чудеса и Приключения" проплывают передо мной. Если кто-то и умел питер-пэновски верить в фей в моей семье - это была бабушка.

В центре Остравы стены домов серые от сажи и копоти. Не потому, что был пожар или война, а потому, что за городом в шахтах добывали металл. Михал ведёт нас на литейную фабрику. Когда-то здесь яростно билось железное сердце индустриализации, теперь ржавеющие груды стоят на потеху туристам, и деревья прорастают сквозь них. Я вспоминаю Машинариум, а ещё - заброшенный рыбный завод на Ольхоне. Романтика полураспада, вечная не-вечность, непрочность прочного, и белые бабочки, разлетающиеся в стороны на стене заводского здания.

Мы бредём поздним вечером по кампусу, и нам жалко расходиться, потому что этот вечер - последний. Одно из универских зданий призывает крупным плакатом: "ЛАЗЕРНЫЙ ЛАБИРИНТ". Что это? - спрашиваем у Михала. Так это же Ночь Науки! - вспоминает он. Если вы думаете, что наша компания пропустила ночь науки, подумайте ещё раз: всё оставшееся время мы слонялись по этажам, изучали электромобили и толкались в очереди с детворой. В лазерном лабиринте я, хоть и очень старалась, всё же задела один луч: значит, не грабить мне банки. Зато вчера приняли в журнал мою толстую научную статью, а значит, можно ещё немного поиграть в науку.

IMG_6115

Collapse )
peace

Mr Bosman turns 31

Сегодня лорд Грегори догнал меня в круговом марафоне вокруг солнца. Во сне я спасала его от банды разбойников (и во сне я, между прочим, вполне сносно дерусь), наяву - испекла противень эклеров, взбила крем со сгущёнкой, залила всё шоколадом... И отправилась на работу - читать лекции от восьми до восьми.

И я, конечно, ужасно рада, что в этом самом что ни на есть обыкновенном измерении нашёлся человек, с которым мне однозначно лучше, чем самой по себе. Напарник, товарищ, второй пилот с запасной картой и кислородной подушкой. Когда меня что-нибудь подводит - то моральный закон внутри сбоит, то звёздное небо затягивает тучами - есть этот человек-компас, стрелке которого можно доверять. И это, пожалуй, главное.

My dear Gregory, always remember that the trick is to die young as late as possible. I love you.

mr_bosman_by_anna_earwen-da7b8bm
peace

Вопросы olga_1821

Хотите вы песен или не хотите, а они у меня есть!

1) Как ты относишься к тому, что бытие божества и в целом не-материального нельзя ни доказать, ни опровергнуть?

Спокойно. Скажем так: я допускаю, что мир прост и материален и самозародился из ничего по счастливому (?) стечению обстоятельств. А потом из материального самозародилось не-материальное, потому что сознание проснулось - и, как ему и полагается, понеслось. Ноосфера как эволюционное продолжение биосферы. Так даже интереснее! Факт в том, что без метафизики у нас как-то не получается быть людьми. Что, мягко говоря, наводит на размышления.

2) Почему ты выбираешь христианство, и почему именно православие?

Потому что это и внутренняя моя истина, и единственная модель мира, в которой отчаяние заменили на надежду. Я как-то пыталась переметнуться на сторону научного материализма и позитивизма, и не смогла - у меня отвалился под чистую весь смысл и желание жить. Я просто не могу быть человеком, и уж тем более - счастливым человеком, безо всех этих снов о чём-то большем. Можно считать, что я выбрала сны и разговоры с невидимым - то, что не противоречит ни моему опыту, ни моему мироощущению. Я звоню на придуманное небо по телефону из собственного ребра - и дозваниваюсь-таки время от времени. Кстати, когда отвалился смысл, я честно пыталась читать апологетов - и меня мутило от их инсайдерских истин, работающих только внутри системы. А потом one fateful day мне попался в руки Николай Александрович и сказал: не слушай их, объектный мир - мёртв. Я стояла в кромешной темноте с семечком в руке, как Бастиан Балтазар Букс. Чтобы выйти из сумрака, пришлось придумать весь мир заново. Мне нравится то, что получилось.

А почему Православие... Да потому что детство. Потому что древность. Я люблю все эти красивые и странные ритуалы, своды, расписанные звёздами, иконописную вязь, людскую попытку рассказать о над-человеческом. Сердцеразрывательно красиво же! Ну, и в моём личном мифе с Богом удобнее всего говорить по-русски.

3) Теперь, спустя год брака - какое было самое классное открытие (что-то, чего ты не ждала и о чем вообще не думала, но внезапно получила бонусом от брака - если такое было, конечно) и были ли открытия не очень классные?

Бонусом... Нет, не знаю! Кажется, всё, что досталось мне, я предвидела и предвкушала. А так - конечно, иногда непросто бывает всегда учитывать другого человека. Настолько крепкая взаимосвязь - и ни с чем не сравнимая зона комфорта, и двойная площадь уязвимости. Но мне до сих пор и странно, и радостно, что у нас - именно у нас, выточенных словно под совсем иные задачи - это... получается.

4) Решила ли ты окончательно осесть (насколько это вообще зависит от твоих решений) или все еще видишь себя как странницу по миру, а любое жилище и место жительства неосознанно воспринимаешь как временное? И если второе - существует ли место, где ты хотела бы однажды осесть и жить всегда?

Можно считать, что я осела до тех пор, пока ветер не переменится. Немалой крови стоило понять, что географическое всегда проигрывает антропоцентрическому. Да и любить Африку я училась долго, и вот научилась-таки - не пропадать же добру! Но если ветер переменится... Уеду в Шотландию, пасти фейских овец.

5) Положа руку на сердце - хочешь ли ты иметь детей вотпрямщас, а не теоретически, или пока побаиваешься?

И хочу, и побаиваюсь. То в одну сторону кренит меня, то в другую. Но если вдруг внезапно обнаружится, что поздно рассуждать - я обрадуюсь. И затаю дыхание: Артур или Эмили?

6) Как ты сейчас воспринимаешь природу вообще и южноафриканскую природу в частности?

Как фрактальную диаграмму, тут ничего не изменилось :P Как чистые формы чистых алгоритмов. А ещё я всё это одушевляю в уме. Южно-африканский свет я люблю, и цвет листвы, и узоры деревьев. Но... по-прежнему на втором месте после людей.