Tags: книги

books and owls

*

Мой дом окатила волна старых и знакомых вещей: родители продали свой ходячий замок и раздали всё, что прибило к его берегам за... дайте посчитаю... четверть века (потому что это звучит ещё серьёзнее, чем "25 лет"). Теперь у меня на подоконнике живёт огромная раковина, маленькая бригантина и сад кварцевых камней, и я который день подряд копаюсь в ящиках с книгами, вытаскивая по одной старые, старые сказки с чёрно-белыми картинками, раскрашенными цветными карандашами - не моей, а маминой детской рукой. Те самые муми-тролли, которых мама читала мне в больнице, тот самый Хоббит, которого бабушка читала мне перед сном, и Хроники Нарнии, ставшие в семь лет мистическим опытом, и Властелин Колец с иллюстрациями Юхимова, пронзившими моё сердце в пятнадцать. Африканская юность здесь тоже есть и двоится (а то и троится!) в зеркальной бесконечности: теперь у меня в двух английских экземплярах живёт Киплинг (цикл про Пака), Властелин Колец и вся Нарния (ожидаемо), и внезапно - джойсовский Улисс (одного купила я, другого - лорд Грегори, и ни один из нас не дочитал этот кирпич до конца, но какие наши годы!). А в трёх - Сильмариллион (похоже, я заслужила медаль истинного толкиниста) и... Грозовой Перевал. Думаю, дело в том, что эпоса и пафоса в этой жизни много не бывает.
books and owls

It's all a part of the Tale

"Little, Big" - просто-напросто книга о моей семье. Зачарованный круг, который никогда тебя не отпустит, повседневная потусторонность, пара припрятанных по шкафам скелетов и модель солнечной системы, тихонько вращающаяся на чердаке. И разговоры с феями, конечно, и Судьба, которая есть у каждого - неизбежно, хочешь ты того (как Сильви) или нет (как Оберон). И вот эта прозрачная стена между твоим миром и... всем остальным миром, который больше, но меньше, и никогда не сможет тебя вместить (а ты - понять его). A потом оказывается, что для того, чтобы научиться жить счастливо, нужно попросту перестать бежать из-под холма. The Things that Make us Happy Make us Wise.

Что ж, под холм - значит, под холм. Осталась пара-тройка недель до начала новой Истории, и сегодня я торжественно записала две последних лекции этого странного года и бесконечного семестра. К концу недели я собираюсь сбыть первокурсников с рук, к концу следующей - отдать долги магистрам, а там и ноябрь постучит в окно джакарандовой веткой. Моя любимая шутка октября - про то, что новорождённый младенец вряд ли будет сложнее в обращенни, чем пять сотен студентов- желторотиков. Тут я самонадеянно улыбаюсь, а мои коллеги с детьми сочувственно качают головами.

И всё равно: появления Эмили-Зины я жду примерно так, как школьники ждут долгих летних каникул. Не знаю, шесть лет беспробудного лекторства тому виной, или безвыходный онлайн этого года сломил-таки мою бравурную браваду, или просто появление человека на свет - это действительно важнее, и, не знаю, интереснее? Собираю вещи в роддом так, словно собираю чемодан в долгое и прекрасное путешествие, вымечтанное насквозь. Как будто ничего плохого в принципе не может произойти. Нет страха, нет тревоги, есть только радостное предвкушение Рождества. И дороги.
books and owls

О самой красивой библиотеке на свете

Заходишь в библиотеку Тринити - и сразу же плачешь. Потому что в Ирландии книги возведены в ранг божественный и ангельский. И я совершенно с этим согласна.

«Мои острова, — повторил с нежностью Вильгельм. — Не будь слишком строг к этим монахам из далекой Гибернии. Может быть, даже и самим существованием этого аббатства, и тем, что сейчас мы можем рассуждать о Священной Римской империи, — всем этим мы обязаны им. В ту пору остальная Европа была превращена в груду развалин. В один прекрасный день пришлось объявить недействительными все крещения, проведенные некоторыми галльскими священниками. Оказалось, что те крестили in nomine patris et filiae, и не оттого, что исповедовали новую ересь и считали Христа женщиной, а оттого, что почти не умели говорить по-латыни».

«Они говорили, как Сальватор?»

«Примерно. Пираты с крайнего Севера доплывали по рекам до самого Рима и грабили его. Язычество разваливалось, христианство не успело его сменить. И среди всего этого одни только монахи Гибернии в своих монастырях писали и читали, читали и писали. И рисовали. А потом бросались в лодчонки, скроенные из звериных шкур, и плыли к этим вот землям и заново обращали их в христианство, как будто имели дело с неверными. Ты ведь был в Боббио? Его основал Св. Колумбан — один из таких монахов. Так что прости им их дикую латынь. К тому времени в Европе настоящей латыни уже не осталось. Они были великие люди. Святой Брандан доплыл до Счастливых островов и обогнул побережье ада, где видел Иуду, прикованного к утесу. А в один прекрасный день он пристал к острову и высадился, а остров оказался морским чудовищем. Разумеется, все они были сумасшедшие…» — повторил он с удовольствием.

«Как они рисовали! Трудно поверить глазам… Какие краски!»

«В краю, где природные краски тусклы… Немножко голубого и очень много зеленого…»


(Умберто Эко, конечно же)

Евангелия Келлс здесь не будет, но в библиотеке Тринити оно - есть. Причём не только на постаменте под стеклом, но и в репродукциях - во всю стену, чтобы нырять в них с разбега. Не знаю, разве можно не любить это и не воспевать, весь этот миф-уроборос, всех этих хитросплетённых кошек, мышек, павлинов, драконов и ангелов?

А потом поднимаешься по лестнице в "длинный зал", и попадаешь в самый настоящий Хогвартс, где крепко пахнет кожаными переплётами и старой бумагой - думаю, именно так пахнет в раю.




Collapse )
road

IJCNN'19

Будапешт - вишнёвый пирог с солоноватым привкусом крови. Перед марципановым зданием парламента - башмачки людей, чьи мёртвые тела падали, и падали, и падали в прекрасный голубой Дунай. Неоготические здания, в которые я не захожу, избегая очередей и опасаясь скелетов. Одноглазые жёлтые трамвайчики, скользящие вдоль синей воды. Перед базиликой продают вишнёвое мороженое, а за базиликой можно купить дешёвую пиццу, ибо не паприкой единой жив человек. Кажется, Австрии здесь больше, чем Венгрии: я вижу девятнадцатый век пера Стефана Цвейга, любуюсь стимпанком, покупаю марципан, разглядываю призрак Франца Фердинанда, явно потеснивший призрак коммунизма в этих краях. Имперские фасады и ажурные мосты, гарри-поттеровское подземелье, которое мы со студентом методично облазаем; бессмысленный, но такой славный фуникулёрчик с деревянными поручнями, по-черепашьи карабкающийся на вершину Буды. А в Песте вечером - непрекращающийся карнавал, живая музыка каждые пять метров, мелодии, набегающие друг на друга, как морские волны. Прекрасный, прекрасный старый мир, вечно выталкивающий меня наружу. Потому что Франц Фердинанд убит, а сколько убито после - сосчитать ли? Двадцатый век пропитан кровью, как бисквит - коньяком, и кровь эта выступает на стенах домов вишнёвыми каплями. У прекрасного старого мира страшная изнанка. Ни одной ноты не отменить, сколько ни зажимай уши - всё равно услышишь полный аккорд.

Впрочем, я приехала в Будапешт не ради вишни, истории и стимпанка, а ради конференции по нейронным сетям. Слава научным странствиям! Я отправилась в путь без дорогих коллег и Андриса Петрониуса, и ужасно боялась оказаться в одиночестве среди толпы незнакомцев. Запомни, Аня: этот страх - атавистический, потому что ты уже нашла свою стаю, и нет ничего приятнее и проще, чем обсуждать с гиками трансгуманизм и книги посреди ночного Будапешта. Бразильянец Луис, который учит русских студентов программированию где-то в Казани. Галисиец Оскар из Бильбао и его неподражаемый чёрный юмор. Юный Сантьяго из Техаса, который немедленно прочитал мою бесконечно-длинную статью - и прислал комментарии. Шведский трансгуманист-ролевик, пообещавший нас всех клонировать. Французкий мечтательный аспирант обнять-и-плакать. До чего же здорово принадлежать этому кругу умных и циничных романтиков, и разговаривать с первой встречи так, словно мы знаем друг друга не меньше сотни лет. Луис обнаружил паб с настолками в сердце Пешта - и мы, естественно, не единожды резались в настолки заполночь. Переигрывать гиков в логических играх - ни с чем не сравнимое удовольствие. На конференционном банкете играл джазовый биг-бенд, а потом мы пару часов шли из Буды в Пешт весёлой стаей, не желая расходиться. Трудно быть мизантропом с такой прекрасной выборкой.

После моего доклада американский профессор подошёл побеседовать, задал пару хороших вопросов, а потом предложил работу в Штатах. В Штаты я вряд ли соберусь, но почувствовать себя ценным специалистом было довольно приятно - и немного неожиданно. Так вот ты какая, жизнь после диссера. На секции по теории нейросетей почти все докладчики были русскими - ещё бы, (тут я пихнула Сантьяго в бок), слава русским математикам! А на последней пленарке венгерский профессор очень правдоподобно лаял и подвывал: дело в том, что первые биороботы - это собаки, которых мы методом селекции из зверей превратили в друзей. Поэтому первые разумные роботы, говорил профессор, должны быть не антропоморфны, а... собакоморфны. Я всячески поддерживаю эту идею, сами понимаете.

При всей безграничной любви к прекрасным гикам, иногда я сбегала гулять по городу одна. Что я нашла в Будапеште? Фасады домов с носами кораблей. Заросшие травой пустыри моего детства. Гипсовый бюст атланта с отбитой головой на задворках цивилизации. И ещё - книжный. Oxford University Press. Это называется: наколдуй себе Англию в любой точке земного шара! Естественно, пройти мимо такого богатства я не могла, поэтому без сожалений провела остаток дня в плетёном кресле. Теперь у меня есть ещё один Мураками, который, кстати, оказался прекрасным отмороженным интровертом, и ещё один Эко, которого так хорошо читать между мирами.

Следующий пункт назначения - Кения. В понедельник я попробую сделать прививку от жёлтой лихорадки (почувствуй себя Гумилёвым). Слава научным странствиям, именно так я и хочу прожить оставшуюся жизнь.
telephone, телефон

Reboot your universe

Будапешт очень красивый, но об этом никто не узнает: в первый же день - нет, в первый же час! - мой фотоаппарат, сделав пять кадров над прекрасным голубым Дунаем, мигнул на прощание лампочкой - и уснул вечным сном. Спасибо за иронию, дорогое мироздание: именно в это путешествие я впервые в жизни решилась взять не один, а два объектива. Метафора проста, как две копейки: ни хрена ты не знаешь, что будет завтра, Аня. Ясно одно: будет совершенно точно НЕ то, что ты аккуратно спланировала.

Прощай, Кэнон 350D, память твоя да пребудет вовек! Долгие двенадцать лет ты учил меня видеть и мотался со мной по белому свету. Или тринадцать? Прощай, эпоха! Десять лет назад Лорд Грегори влюбился в мои картинки - до того, как увидел меня во плоти. Это важно: происходящее он-лайн происходит на самом деле. Происходящее внутри важнее происходящего снаружи. Очевидно же: хитросплетение слов и картинок, история, которую я рассказываю - себе в первую очередь - это и есть я. Нет никакой объективной реальности кроме той мозаики, которую я сама сложила. Помни первое правило этого мира: что напишешь, то и прочтёшь.

В последний день австро-венгерского путешествия я взяла томик Мураками, помахала милым гикам рукой - и отправилась на вершину зелёного холма. Мне хотелось интровертски остаться с деревьями один на один. Я ползла на вершину холма с упорством улитки, останавливаясь на редких лавочках, чтобы передохнуть и прочитать ещё одну главу. Мураками говорил о книгах и беглецах, наклейка на лавке советовала: "Перезагрузи вселенную!" Ха, можно подумать, я чем-то другим занимаюсь с тех пор, как закончился диссер.

Но вот я вернулась в Африку, открыла семестр, переплела диссер, купила новый фотоаппарат - и чувствую, что вселенная действительно перезагрузилась. Пошёл новый отсчёт.

О Будапеште я ещё попробую рассказать, а здесь пусть будет несколько фотографий, никак между собой не связанных - in memory of late Canon 350D.




Collapse )
books and owls

Странное какое-то

Я шла в университетский книжный посмотреть сестре словари, а вышла с геймановским "Океаном в конце дороги". И дался мне этот Гейман? У его книг вкус пережёванной жвачки, вторичный до зубовного скрежета, неестественный, как восковая фигура Джонни Деппа в музее мадам Тюссо, самовлюблённый, как... как я! Я понимаю Геймана только в формате кино, в Коралине и Зеркальной Маске, в форме сна с подспудным смыслом, который и словами-то не поймаешь, а только видениями, приходящими под утро - зачем же я продолжаю компульсивно его покупать?! Оправдываясь: может, ради названий? The ocean at the end of the lane - сама себе история, ставьте точку. Как арефьевское одностишие - совершенство лаконизма. Или Fragile things (Хрупкие вещи) - и всем всё понятно. F r a g i l e. T h i n g s. А тридцать рассказов, которые внутри, можно опустить.

Ещё я, кажется, скупаю Геймана ради еврейского русского мальчика из Канады, который первым пытался сосватать нас друг другу. Этот мальчик говорил со мной долго и пространно в самый необходимый момент полной изоляции, до всяких там Лордов и ФёдорМихалычей, до того, как я научилась растекаться мысью, мозгами и прочими внутренностями по древу ЖЖ, до того, как я начала читать Борхеса, до того, как я перестала читать Борхеса. Мальчику: видишь, я всё помню. Всему радуюсь. Обо всём благодарю. И ты делай так же.

А читать я могу только взрослых. Хотя бы таких же взрослых, как я.
telephone, телефон

...Не пелось и не писалось, но записать-то надо.

Я сидела в директорской приемной и вертела в руках кстати оказавшуюся на столе секретарши морскую раковину с длинными, гладкими шипами, откуда-то из синей сонной глубины, с той стороны, с картины Йерки. Сидела и пыталась понять, на что намекает мироздание, второй раз заставляя меня слоняться по прихожим и обивать пороги в поисках запасных ключей - свои-то я захлопнула в комнате. Вместе с пальто и важной работой. Вот! Дело в работе: "Жизнь коротка, а ты недостаточно несерьезна - берегись."

Об этой очень русской привычке закутывать заколдованным одеялом и вообще язычески оперсонаживать мир мы говорили с Таней и Светой в прошедшую субботу, говорили под пироги и чай, и еще под Йерку за стеной - говорили, вдосталь нагулявшись по Москве: Света ведет меня по ней так, что навстречу попадаются то диковинные дома за диковинными решетками, то нездешняя церковка с бёртоновскими завитушками без единого повтора, с единорогами на поручнях, львами на дверях и цветами на стенах. Одна кремлевкая башня вдруг оказалась готической архитектуры - оттого, что я заметила это сама, появилось какое-то родство, пусть и странное - другого всё равно не завезли, а мне почему-то грустно ходить по Москве и чувствовать себя заезжей мисс Браун - может, потому, что на родине всякой истинной мисс Браун я немедленно стану заезжей мисс с трудновыговариваемой фамилией. Вы же понимаете, что мне некуда деваться, и единственная надежда теперь - на небесный Иерусалим?

Мне запомнился памятник порокам, совращающим детей - ровно там, где московские и примазавшиеся к ним невесты рассекают в кринолинах белыми павлинами, сверкая из-под юбок черными осенними сапогами. Со всей серьезностью. Со всем сюром.

Я другой Москву и не вижу: только пеструю и давным-давно сошедшую с ума, так, что чуешь неладное, когда она прикидывается нормальной. Потому что буйные - буянят, с ними можно бороться бромом, смирительной рубашкой и святой водой. А притаившиеся?

Четыре часа чистого чтения, проведенные в электричке Москва-Солярис, позволили мне очень кстати дочитать "Дом, в котором", о котором я уже, кажется, всё сказала в комментариях к какому-то прошлому посту, и теперь я пытаюсь понять, кто кого: то ли я натягиваю мариам-петросяновскую реальность на то, что вокруг, то ли то, что вокруг, вконец оперсонажилось и добралось до печатного слова, то ли это снова voices in my head, и в реальности всё не так, как на самом деле. Пока я читала "Дом", в доме сломались старые дедушкины часы с грустной-грустной мелодией, под которую я когда-то просыпалась в школу. Молиться, поститься, читать Честертона! Хотя - нет, сначала - Феликса Максимова: глупо было бы взять и выбросить бесценный опыт на московскую мостовую, под иголки каблучков, которыми здесь так акробатически цокают девушки-эквилибристки.

А еще я в субботу попала на концерт Dead Can Dance. Уже в метро заметила - люди едут, как на мессу: нарядно одетые, светлые, улыбающиеся друг другу. "Вы не знаете, как пройти в крокус сити холл?" - "Не знаю, но иду туда же!" Ну что вам сказать. Я сидела на галёрке с биноклем, подобрав волосы, в длинной черной юбке, чуть-чуть жалела, что мне не двадцать, улыбалась и обмирала. Потому что Лиза Джеррард по-прежнему - прекраснейшая из женщин. А видели бы вы, как она улыбается. А слышали бы вы, как она поёт. А постояли бы вы, хлопая в ладоши до боли, до тех пор, пока весь зал не встал, не загудел, не запел, не затопал ногами... Они вышли на бис пять раз. Они действительно живые. И люминесцируют.



...А потом мы с Таней разбирали диван, советуясь с гуглом и ютубом. А потом был удивительно солнечный день - Покров - и Даша отвела меня в Кэрроловское кафе, где я остро пожалела об оставленном в Дубне цилиндре. Даша, конечно, красавица: если трезвым взором оглядеть моих друзей, сразу станет ясно, что выбираю я их по внешним признакам. Хорошо, что красота, которая мне нравится, коррелирует с мозгом. Это целая тема для научной статьи.
telephone, телефон

If the sun don't come you get a tan from standing in the English rain

Бабушка, насмотревшись телевизора, рассказывает, что в северных городах появились полярные медведи-людоеды. Охотно верю: сентябрь еще не истек, а я уже чувствую себя занесенной снегом и окутанной мраком, в жутковатом ожидании бесконечной зимы. При этом ни намека на осоловелость, предшествующую спячке: как раз наоборот, я стала раздражительной и нервозной, рвусь с места на раз и делаю резкие глупости. Эта кожа привычнее счастливой просветленности от чувства сбывшегося, потому что у сбывшегося тоже есть срок годности, истекающий пропорционально размеру сбывшегося, и непроизвольно испытываешь неловкость, пытаясь продлить исчезающее послевкусие. Это как облизывать палочку от закончившегося эскимо: сначала чувствуешь на языке шоколад, потом - память о шоколаде, а еще через минуту - только деревяшку, которую бессмысленно держать во рту. Я вступила в этом мир обеими лапами. Этот мир требует новых свершений.

С другой стороны, я - ленивый житель бывшей британской колонии, привыкший к пластичному времени. Когда мир требует новых свершений чересчур яростно, я расстраиваюсь и разваливаюсь на кусочки. Я заболела и по-карлсоновски наслаждаюсь свободой несмотря на головную боль: вяжу гетры на четырех спицах, ощущая себя - вы угадали - великим магистром, пью целебный знахарский эликсир, который лично заварила в красном китайском термосе - из малинового варенья, лимонных долек и грудного сбора, который нынче фасуют в заварочные пакетики на современный лад, как бы намекая: не так уж всё и плохо в датском королевстве! В перерывах между вязанием и самолечением читаю тот самый "Дом, в котором...", испытывая при этом бешеное дежавю: это же почти идеальный слепок родины моей. Только его каким-то странным образом сделали изнутри, а не снаружи. Пока, правда, неясно, сколько тут авторской осознанности, а сколько родилось из контекста просто потому, что не могло не родиться. Я много чего отсюда считываю, хотя почти уверена, что ничего из считанного автор сказать не хотел. Когда вчера внезапно погас свет и наш дом целиком ухнул во тьму до первого часа ночи, я схватила светящийся девайс и с удовольствием включила Честертона. Честертон - он как чеснок: легко перебивает вкус любой высокой литературы.

Точно так же я на днях полоскала себе мозги закрытием паралимпийских игр в Лондоне. Идеальное моющее средство. Вообще, лондонские около-олимпийские фестивали - моё кино-2012. Это при том, что я не смотрела ни одного соревнования, и мне действительно всё равно, у кого сколько медалей. Но как не любить англичан, кокетливо сбрасывающих королеву из вертолета? А литературные аллюзии, прозрачные для англоманского глаза? А совершенно не надуманный, ослепительно красивый, органичный стимпанк, который всегда с тобой? Закрытие паралимпийских игр я смотрела в оригинальной озвучке (пропустила эфир), в результате чего смогла наконец-то насладиться эпическими речами, которые работают - то есть не вызывают чувства скуки, неловкости и мировой тоски, а как раз наоборот - inspire and uplift. Я поняла, кто засадил мне в серце зазнобную мысль о цилиндре: тот самый богемный дядька в означенном головном уборе, распевающий о психоделических моржах. Первые две церемонии я всё-таки смотрела в эфире, под русских дикторов - значит, у меня есть повод пересмотреть их заново, и - да, мне не жалко шести часов жизни. Они настолько хороши, что их можно пересматривать под рождество, как Гарри Поттера.

Цилиндр, меж тем, всё еще не добрался до моей академ-провинции. Я прочла на луркморе статью о слоупочте России и утешилась: наверное, он уже приехал из Англии, и теперь тихо отлеживается где-нибудь в Москве. Уверена, мы с ним воссоединимся. И будет [вот так]вот так:


telephone, телефон

"Две вечных тяги в любом живущем - искать любви и хотеть домой"

Давайте о весёлом? Мой научный руководитель в молодости неплохо стоял на голове. А директор лаборатории и по сей день без особенных проблем встаёт на неё же. Видимо, ещё пара недель - и я послушно приму эту распространенную в местных широтах позу, ибо "чем ниже моя голова, тем глубже мои мысли!" (с) Так, например, завтра я расскажу залётным африканцам о своих научных потугах - не знаю, во сколько, не знаю, где, и не знаю, что именно, но слайды подготовить - надо. Всё-таки искусственный разум - наука беспроигрышная: всегда можно перевести разговор с математики на лирику, сохранив лицо, стипендию и статус. Все междисциплинарные науки сродни тайному знанию, все срединные пути ведут в рай.

Все российские дороги устремляют рельсы в третий Рим. Москва и Африка, оказывается, равноудалены от Дубны - до Москвы ехать ближе, но там так же инопланетно, странно и хочется домой.

В.: Как тебе наш район?
Я: Ну... Я здесь давно, а депрессия меня всё ещё не постигла. Неплохой показатель.
О.: Ничего, посмотри вон на ту вывеску, и она тебя сразу постигнет.

Зато - кирпичная башенка у Савёловского, которую я всё это время почему-то помнила, старые радостные домики, по-китежски выглядывающие из-за обшарпанных многоэтажек, и нечеловечески огромные, нечеловечески белые святые во главе с таким славянским Христом, до глаз заросшие травой, аккуратно запертые на пудовый замок во дворике Донского монастыря - от этого саднит, как от живого. Там у них под каждым кирпичом - Китеж. Подошвами чую. Мне нужен москвич-некромант, поднимающий из земли призраков.

И наконец. elven_gypsy, помнишь, я говорила, что Дубна - Океан из "Соляриса"? Я в субботу купила здесь книгу. Дж.Р.Р. Толкин, "Чосер как филолог и другие статьи". Когда я взяла её в руки, руки у меня тряслись.
books and owls

A good deed a day keeps the moping away

Бельгийский брат рассказал, что для счастья необходимо (а) испытывать благодарность, и (б) ежедневно проделывать хотя бы одно доброе дело. Поэтому он теперь раздает нищим леденцы и морковки. А я, например, могу пруфридить по страничке в день для великого и прекрасного Project Gutenberg: они поставили это без дураков доброе дело на поток. Присоединяйтесь, барон, присоединяйтесь - это книжная лотерея для отчаявшихся: не прочтем - так понадкусываем.

И про блины: в содовое тесто надо лить кипяток - пузырится.