Tags: мелкий экзорцизм

solitude

Reality check

Кажется, Зина решила хорошенько выспаться - значит, у меня есть ещё хотя бы полчаса в запасе. Хочу задокументировать то, о чём никто не предупреждал. Потому что вот уже шесть недель миновало, а я всё ещё нащупываю почву под ногами. И - да, это явно мои собственные тараканы, но кто же знал, что все они повылезут наружу и примутся водить хороводы вокруг меня и Эмили.

Во-первых, мне до сих пор иногда приходится убеждать себя, что мой ребёнок меня не ненавидит. Хорошо, смягчим формулировку: мне часто кажется, что я ей совершенно не нравлюсь. Моя малышка любит плакать. И смотреть на меня, сурово сдвинув брови. Сейчас она начала улыбаться, но только если повезёт - например, среди ночи, когда она сонная и всему и всем благоволит. Но и то: мне кажется, лорду она улыбается чаще - наверное, потому, что проводит у него на руках меньше времени. И всё равно - я ревную, приходится признать!

Во-вторых, мне постоянно кажется, что все, ВСЕ справляются с родительской ролью лучше меня: подруги, моя мама, случайные знакомые, всякие неизвестные люди на просторах сети. У всех младенцы веселее и спокойнее моего, всем комфортно в материнской роли, никто не говорит о бессилии, отчаянии, страхе, жалости, усталости, тревоге, растерянности, неуверенности, список можно продолжить. Я стараюсь напоминать себе, что делаю всё, что могу. А ещё - что моя девочка вырастет. Кажется, она уже научилась лучше спать. А я научилась меньше бояться. Но всё равно мне трудно, трудно, трудно.

Я очень люблю тебя, Эмили Зина, и я очень стараюсь. Так и знай.
telephone, телефон

Midwinter

Проблемы первого мира: какой переплёт выбрать для диссера, синий, зелёный, чёрный? С серебром или с золотом? Магистерскую сто лет назад я сделала красно-золотой, и она была похожа на хоббичью Алую Книгу. Опус магнум же пусть будет зелёный с серебряным, с ирландским приветом. Друзья почему-то голосуют за синий с серебром (нет, это - для физиков), лорд Грегори - за зелёный с золотом (недостаточно эльфийско, по-моему). Последние правки одобрены, документы отправлены - кажется, уже можно идти за красной мантией. Главный проект этого года завершится третьего сентября, можно потихоньку придумывать, как жить дальше. Да, я всё ещё не решила проблему пустоты на алтаре. Эй, кто здесь претендует на мой пьедестал?

Я как тот камень, под который не течёт вода: чуть-чуть не прошляпила конференцию, не подавшись вовремя на визу. Завтра у меня свидание в венгерском посольстве, послезавтра - самолёт в Будапешт, и... мне впервые в жизни не хочется никуда лететь, потому что я страшно устала. Диссер украл Рождество, и колесо перестало вертеться. Я надеюсь, что волна вдохновения подхватит меня где-то по дороге, потому что иначе зачем это всё?

Дон Джованни укатил в Италию на каникулы - значит, я полечу на научный шабаш с вороньим гнездом на голове. Говорю же, мир перестал мне подыгрывать. Я иду против ветра. Нужно дать себе время, но... времени-то у меня и нет. Всё заканчивается, все заканчиваются, закрываются двери, уходят поезда. Я хочу, чтобы что-нибудь наконец-то началось.

Плёночные фотографии - вино из одуванчиков: я отсканировала их на прошлой неделе, а сделала - год назад.



Collapse )
road

Don't panic, the answer is still 42

Конец семестра подкрался, как тигр на мягких лапах. Кажется, уже можно не записывать: я читаю лекции без страха и упрёка, удача сменилась умением, допаминовые и адреналиновые приходы превратились в спокойное удовлетворение от хорошо сделанного дела. Наверное, я объективно лучший препод, чем четыре года назад, но вот я попрощалась с классом - и обошлось без оваций. И без эмоций. Несколько человек в течение семестра подходили выразить симпатию и благодарность, но электричество всё равно ушло в землю - и... кажется, у меня лёгкий абстинентный синдром. Мир изменился, старые смыслы опали золотой листвой, новые ещё не приняли форму. О чём твоя жизнь теперь, Аня? Об ожидании, будь оно неладно.

Диссер уплыл на океанское дно огромной рыбой, я сижу на берегу и гадаю: всплывёт или не всплывёт? Оппоненты вдумчиво молчат, журнальная статья вернулась отвергнутой (хотя бы не униженной и оскорблённой - и на том спасибо). Вчера я, заботливо поправив оборки, снова отпустила её искать счастья среди высоких лбов и учёных мужей. Ещё одну статью отправила на конференцию for the cool kids в славном городе Ванкувере (Канада - место силы, однако), и заранее настраиваюсь на отказ, потому что... Потому что я девушка из третьего мира, и грызу гранит науки в тишине и относительной изоляции - даже Андрис Петрониус покинул это аббатство, хотя и он, на самом-то деле, никогда не был гарантом, хотя безусловно был наставником. Ощущаю страх и сиротство: вот и всё, закончилось менторство, пришла свобода - что ты будешь с ней делать? И хочется, конечно, перевернуть мир, прославиться, получить профессуру и пару коньков в придачу, но я не совсем понимаю, с какой стороны начинать - а главное, достойна ли я собственных амбиций? Для начала хорошо бы защититься и опубликовать трактат о лесных динозаврах. Они золотые, Шура.

Мы с лордом хитро переглядываемся - пора менять этот мир, давай начнём с собственного? Мы всё ещё живём на задворках чужих жизней, но ткань истончается, этот временный дом дышит на ладан. Пока не знаю, что именно будет на той стороне, но не могу не чувствовать ветер: мы уже в лесу между мирами, обратной дороги уже нет. Чтобы спланировать жизнь хотя бы на маленький отрезок будущего, покупаем билеты в Дублин на сентябрь - вот она, дорога из жёлтого кирпича, ведущая в изумрудный город. Я мысленно танцую на столе, и одновременно с лёгким ужасом думаю: что, если ирландские эльфы утащат нас под холм, и ещё одно возвращение перестанет быть возможным?

Переполненные сосуды разбиваются, стабильных систем и вечных двигателей не существует, но и хаос можно благополучно изучать - и записывать его закономерности фрактальным языком. Чтобы выйти за пределы собственной головы, бывает полезно для начала выйти за пределы дома. Сегодня мы совершили высадку в букинистическом - и обрели потрёпанное издание "Автостопом по галактике", порывшись в разделе "Наука". Ну что же, автостопом - значит, автостопом, по галактике - значит, по галактике. Мы умеем читать эльфийские руны в тенях деревьев - нам ли бояться пустоты?
telephone, телефон

Monday or Tuesday

От душевного нездоровья и внезапной потери смысла торопитесь принять Африку внутривенно: три столовые ложки саванны до самого горизонта, стая быстрых птиц, длиннохвостых и длинноклювых, чтобы землю легко пришить к высокому небу. Рентгеновский луч солнца сделает точный снимок и верный слепок, растопит облака, расставит точки: вот человек, вот - тень человека, вместе они способны выжимать воду из камня. Луны леденец медовый и сладкий запах лианы - помогут уснуть, безмятежность безвременья - поможет забыть, ящерица на горячем камне - поможет вспомнить о том, что действительно важно: собирать тепло по крупице - и отдавать его щедро, петь свою песенку - столько раз, сколько поднимется солнце, сбрасывать змеиную кожу - столько раз, сколько придётся, наращивать древесные кольца - столько, сколько получится, говорить только правду - особенно зеркалу, озеру, небу, миру, и человеку, который держит тебя за руку.



Collapse )
telephone, телефон

Finis Africae

После визита к родителям мы возвращаемся домой с плиткой горького русского шоколада и глянцевой рекламой русского же балета, который вот-вот приедет сюда с гастролями. Балет и шоколад, печатный русский пряник, надо же, до чего колониально!

Север говорит со мной, но не так, как говорят со своими. Настя устраивается в Дублине и пишет: здесь парк с белками и лисами. Оглядываюсь: возле открытых ворот замерла антилопа и разглядывает меня круглыми карими глазами. Не знаю, где мне место, но не хочу, не хочу, не хочу тосковать по северу. Во-первых, потому, что это неправда. Я тоскую по сестре, а не по снегу, надо помнить это, записывать, проговаривать. I do not belong to this world, и это нормально. I do not belong to any other world, either.

Да, вот такой он, мой нынешний мир: провинциальный и пыльный, как старый ковёр, расколотый на острые части, как старое зеркало, древний и новый, зелёный и жёлтый, добрый и злой, расцветающий в октябре, высыхающий в мае. Днём он ест с руки, ночью - выходит на охоту. Балет и керамика ему правда не к лицу, но всякое да здесь - да, и всякий ручей пробивает скалы, становясь водопадом, а всякий водопад превращается в реку, бегущую к океану. Здесь заканчивается свет, и драконы плавают вдоль берегов, как на средневековых картах. Мне нравятся его люди, и мне нравятся его звери, и мне нравятся его леса и горы, и цикады, поющие ночь напролёт.

Андрис Петрониус устраивает прощальный семинар, я танцую вокруг собственных слайдов. Моя ролевая модель К. хвалит, говорит, что это отлично и совершенно необходимо человечеству, что надо немедленно публиковаться и быстро защищаться. За обедом они с Петрониусом бодро обсуждают кандидатуры возможных экзаменаторов. Началось, в общем. Пошёл обратный отсчёт.

К. летит в Дублин через пару недель - на конференцию, куда же. Больше всего мне сейчас хотелось бы полететь вместе с ней, но и без меня круг так славно замыкается. Все дороги нынче ведут в Дублин. Погоди немного, Дублин, я получу свою красную шапочку - и приеду. Тогда и будешь вить из меня верёвки.
solitude

I turned the page, and it was October

Каникулы свалились на голову тяжёлым снежным комом. Я — гений планирования, и потому прочла в прошлую пятницу последнюю лекцию семестра. Мне не стоять на кафедре до следующего февраля, если февраль вообще когда-нибудь наступит. Что чувствую я по этому поводу? Истощение. Обнищание. Я, кажется, даже разглядеть их как следует не успела. Всё — сквозь сон и как в воду, под лёд, под землю. Странно: Африканской весной мне всюду мерещится смерть и пустота, словно душа моя действительно — анти-частица условного севера, глашатай самайна, тыква хэлловина. И никак и ничем не заглушить этот настырный голос крови, полной серебра.

Прекрасные кудрявые мальчики по-прежнему останавливают меня в коридоре, чтобы спросить о чём угодно, кроме C++, но теперь это значит гораздо меньше, чем три года назад. Кажется, это был самый лучший семестр, хотя и самый короткий, и самый отстранённый. В мире не так уж много историй: на любом пути я всегда прохожу одни и те же фазы. Я хороший лектор и плохой друг. Не надо спрашивать меня о личном. Если только ваше имя не Жульен, если ваши волосы не цвета спелого апельсина, если я не знаю вас больше доброго десятка лет. Бельгийский брат, истинный трикстер моей жизни, всегда появляется тогда, когда он необходим. Когда все другие способы взаимодействия с миром себя исчерпали. Когда круг должен замкнуться. До чего же я люблю этот непреднамеренный символизм, эту отпетую мистику, которую мои друзья-атеисты источают со щедростью святых чудотворцев. Жульен хранит шкатулку метафизических пуговиц, в которую я послезавтра с наслаждением запущу обе руки сразу.

Закатное солнце этого мира продолжает медленно катиться за горизонт. Мы с коллегами каждый день обсуждаем новые детали апокалипсиса: "А вы слыхали? А вы видали?" Андрис Петрониус собирает вещи, чтобы уйти в закат вслед за солнцем. Гадаем: остановится ли с его уходом шаг времени? Но в июле этого года уже уволили одного моего прекрасного коллегу, без которого шестерёнки должны были встать. А они продолжили щёлкать. Я наблюдаю весь этот исход и полураспад, и думаю с тоской (и надеждой): что бы ни мнили мы о себе, мы заменимы. Прекрасны. Уникальны. Единственны в своём роде. Но сменяемы. Сила всякой системы — в её избыточности. Мы — дополнительные материалы. Маргиналии. Кельтский орнамент на белом листе, который будет исписан. The clock ticks on.
solitude

No other black like the concert black

Вчера, в полупустой маленькой церкви с радужными витражами и белым нефом, гулким, как морская раковина, мы спели свой последний-распоследний концерт. Потому что музыка уходит по-эльфийски, не на Запад, так на Север, главное - плыть. Нам просто хотелось сделать что-то красивое. Мне кажется, у нас получилось. Something beautiful is coming to an end now, as beautiful things often do.

Collapse )

Это не год, это какой-то конец всех эпох разом. Светопреставление. Я чувствую, как трескается земная кора. Тот момент, когда тектонические плиты расходятся, и ты вдруг понимаешь, что оказался на противополжном полюсе - от человека, от места, от точки в пространстве-времени. Полосы отчуждения растут со скоростью света - то есть с предельной скоростью, обогнать которую невозможно по законам физики. Остаётся надеяться, что где-то в вакууме существует сферическое небесное тело, превосходящее по массе всех нас, вместе взятых - тогда будет шанс, что время изогнётся вокруг него ловкой спиралью, и множественные орбиты снова пересекутся в единой точке. Уймись, Аня: каждая точка - это центр вселенной. Значит, лететь нам в противоположные стороны до конца времён. Большой взрыв уже случился. Некоторые вещи нельзя отменить.

Однако, есть и хорошие новости: я купила платье на свадьбу младшей сестры. Идеальное платье цвета ржавого металла. Вселенная может расширяться в любую удобную ей сторону, пока сестричество существует.
solitude

Save Rosemary in time

После получасовой медитации над телефоном я всё же сняла трубку и набрала номер инструктора. Ровно через неделю - первое занятие, я наивно надеюсь нарастить очередную степень свободы к февралю. Конечно же, ловко наврала, что умею водить звездолёт, но не умею его припарковывать. Мне грозит страшное разоблачение!

Похоже, в следующем году у меня будет шанс закрыть все гештальты разом: защититься, сдать на права и показать лорду Дубну. Первый пункт в этом списке должен быть последним. Последний должен был произойти давным-давно, но смерть успела раньше, чем жизнь - так по-ноябрьски. Три года назад умерла бабушка. Мама сетовала недавно, что я не вспомнила про день смерти: "Как быстро всё забывается, подумать только!"

Я закрыла глаза и увидела мокрый дубненский октябрь, пахнущий то прелью, то близким снегом; раздавленные яблоки в больничном дворе, чёрных самайновских галок, вылетающих из под ног с тоскливым граяньем, густую темноту, ежедневно нарастающую, мутный, не дающий сил сон, разорванный криками и стонами жизни, уходящей по каплe вместе с разумом. Тяжесть бабушкиного тела, тяжесть бабушкиного ужаса, тяжесть человеческого сознания, развинчивающегося, как старая пружина. И всего пара вещей, за которые можно держаться: лордовский голос по вечерам, его размытое лицо в окошке скайпа, и серая шапочка, которую я вяжу ему, сидя возле кровати и разговаривая с бабушкиными демонами вслух. Серая шапочка из колючей шерсти, слишком тёплая для Африки, расшитая старыми пуговицами, украшенная совиным орнаментом. Шерстяная нитка Ариадны. Лорд теперь гордо носит её зимой, эту шапку. Есть вещи, которые я хотела бы забыть, но у меня вряд ли получится.

Если отделить ноябрь от смерти, останется просто ноябрь. Фёдор Михалыч присылает мне шпионские фотографии НИИЧАВО, который и после ремонта выглядит вполне ретро-футуристично. Прошло три года, и я снова могу скучать по снегу с полным правом, без багровых тонов, без "Save Rosemary in time" в наушниках, без привкуса чистилища и йода, без смерти и без ада, с одной только жизнью вечной да нарнийским фонарём мистера Тумнуса, который здесь при желании даже можно разглядеть:

IMG_20161110_1057473_rewind


IMG_20161110_1057559_rewind
telephone, телефон

Nothing will protect you from the solar wind

Я живу на холме. Правильно: хочешь жить среди людей - выбирайся из холмов, забирайся на холмы, стой на сквозняках, под дождём и под солнцем. Зачем обитатели холмов выходят на поверхность? Затем же, зачем люди уходят к сидам на семь бесконечных лет - повинуясь любопытству, жажде не нового, но иного, внешнего, непостижимого, не включённого в тебя по умолчанию, но красивого, красивого, красивого. Потому что когда хрустальный гроб детства распахивается, хочется одного - прикоснуться к этому миру, убедиться, что ты не проходишь сквозь стены, отражаешься в зеркалах, оставляешь следы. Модусов познания всего два: инаковость и сопричастность, отчуждение и отождествление.

Я встретилась с бельгийским братом - заметьте, года ещё не прошло! И вместо сопричастности внезапно ударилась в инаковость. Нет, мы подозрительно мало меняемся, он так же красив и рыж, и снова без работы и без девушки, но энтропия нарастает, и мне странно говорить с ним о чём-либо кроме метафизики, а о метафизике говорить я почти разучилась. Устаканившиеся картины мира не звякают друг о друга так, как прежде, мне не хватает этого звона, честного цинизма, точного прицела. Вместо того, чтобы трепать имя Бога моего всуе, мы говорим - совсем немного - о любви и о людях, из которых она сделана. Роль рационального прагматика достаётся мне, я с удивлением слушаю речи Жульена - сентиментальные, невзрослые - и отмечаю про себя разницу в экспе. Я впервые чувствую себя старше. Это ново. Я не могу перестать говорить, думать и смотреть сны о бельгийском брате следующие несколько дней.

И снова только на работу можно положиться, как на оплот реальности в мире иллюзий. Сегодня целых двое человек поблагодарили за лекцию, выходя из аудитории. Один даже похвалил от широты души: "Well done, ma'am!" - я растерялась и не успела возмутиться.
solitude

Happiness is a warm gun

Я однажды поняла и навсегда запомнила: быть счастливым трудно, а не стыдно. И ещё - нет неправильных способов добычи счастья. Неправильные способы здесь просто не работают. А если работают - значит, годятся. Счастье сродни серфингу в бушующем море: или ты оседлаешь волну, или волна сомнёт тебя и бросит к кашалотам. А главное, среди нас нет ни одного профессионала, мы плывём на какой попало ерунде, на осколках чужих кораблей, в дырявых тазах, верхом на детских надувных уточках, и сойти некуда, до земли - тысячи километров, да и есть ли она, земля? Скорее всего, мы живём на той самой планете из "Интерстеллар", сделанной из воды, воды, воды, опускающейся и поднимающейся.

Поэтому, наверное, я испытываю острое собственническое чувство, когда дело касается моего собственного счастья. Я слишком дорого плачу за этот аттракцион, чтобы позволять кому угодно вносить коррективы в траекторию. Можете претендовать на моё время, внимание, умение, сердце, в конце концов. Не смейте посягать на моё счастье. Я слишком долго трудилась над этой каменной чашей, она неделима, персональна, и по-прежнему - хрупка. Любоваться - можно, трогать руками - ни в коем случае. Дело моих рук - для моих же рук. Не удивительно, что во внутреннем музее её охраняет миллион разноцветных лазеров. Переступите хоть один - услышите, как заорёт сигнализация. И вот тогда - бегите.