Tags: euskadi

road

Из нерасказанных историй-2

...После Гугенхайма, чуть пришибленные, мы с Э. идём искать ужин. Обожаю королевскую испанскую архитектуру: избыточный девятнадцатый век, замковые башенки на углах зданий, все эти невозможные виньетки, а то и вовсе сказочный, умытый модерн, почётно вставленный в рамку. Я прилетела сюда прямо из Москвы, и мне бросается в глаза разница: в Москве модерн купеческий, вываливающийся из окон, здесь - тонкие узоры на королевской парче. Впрочем, любым модерном можно упиваться, он всегда мифический и эстетский.

На следующий день начинается школа, и мы проваливаемся в неё, словно в бездонный колодец. Лекции с девяти до девяти идут с кратким обеденным перерывом, за первые два дня у нас знатно распухают головы. Deep learning - модная нынче тема, на школу собралось 1500 человек - студенты, профессора, профессионалы из IT-индустрии. Кажется, это и есть современная алхимия: способ делать золото из каких угодно данных. Мы знакомимся с Рафаэлем и Эленой из Мадрида: их заслали сюда с чисто алхимическими целями. Рафаэль - кудрявый благородный дон с испанской бородкой, у Элены тонкое лицо и длинные пальцы, она красиво жестикулирует, рассказывая, какое нам надо попробовать вино (Чаколи!). После каждой лекции (3 часа!) Рафаэль поворачивается к нам со словами "Ну что, умники, did it make sense to you?" или "У меня вопрос!" Кофе-брейки расходуются именно на это: сравнить пометки, объяснить друг другу непонятное.

Марк-Аврелий из Фейсбука открывает мне глаза на ResNets - конволюционные сети с прямыми соединениями между слоями. Джордж Цибенко бросает вскользь: human existence is low-dimensional (человеческое существование маломерно): всего-то 89 битов достаточно, чтобы описать всё, что видели человеческие глаза с самого сотворения мира. Нейробиолог объясняет на пальцах, почему обратное распространение ошибки не работает в человеческом мозгу. Мы вообще совсем не то, что нейронные сети, как бы ни хотелось нам верить в обратное. И я делаю скептическую мину, когда один из лекторов, молодой геймер, рассказывает взахлёб, что скоро, скоро не мы, а нейронные сети будут писать книги, сочинять музыку и делать игры, в которые играют люди. Нет, нет, не скоро. Мне кажется -- никогда, но я идеалист и верю в человека. Если граница между человеком и роботом становится размыта - кажется, это мы размываем её в первую очередь. Может, нам просто нравится должность демиургов? Майк Мозер, бывший наставник самого Шмидхубера, рассказывает, как он натыкал датчиков в собственном доме и научил дом включать и выключать свет сообразно его, майковскому, поведению, и варить кофе к завтраку. Но мы не умеем делать безличное: Майк скоро заметил за собой, что торопится домой с работы: ведь скоро шесть, дом ждёт, дом волнуется! Брэдбери бы одобрил.

На последней лекции в качестве примера выученного нейросетью алфавита привели тенгвар, эльфийско-толкинские руны. Потому что. И сразу понимаешь, что ты дома.

Ещё один вывод с летней школы: а я, оказывается, нормальные лекции сделала по тому же предмету. Вполне. Можно перестать комплексовать. И это, конечно, из рубрики "итоги года".

Вся неделя проходит в ученическом угаре. Мне нравится вставать с утра пораньше, завтракать за одним столом с новыми знакомыми, и идти на лекции по утреннему городу - через мост, мимо трамвайных рельсов. В перерывах мы успеваем сбегать в город в поисках черешни - и найти её (сначала найди черешню, потом - Христа). Мешочек черешни селится в рюкзаке рядом с ноутбуком, я тайком таскаю ягоды во время лекций. Кажется, на дне рюкзака до сих пор валяется пара вишнёвых косточек.

А после лекций можно шататься по городу в поисках хлеба и зрелищ и рассказывать друг другу о детстве, или докапываться до научных истин, или строить планы на будущее. До кельи я добираюсь не раньше одиннадцати и немедленно валюсь спать. В один из вечеров с улицы вдруг доносятся звуки оперы - на грани слышимости. Заворожённо вслушиваюсь, раздумывая: не выйти ли на площадь, не последовать ли за дудочкой крысолова? Засыпаю прежде, чем успеваю что-то решить. Эта тайна не будет разгадана.

После школы у нас с Э. остаётся ровно один день, который мы торжественно посвящаем праздношатанию. Мы бродим по улицам старого города и заходим в магазинчик шоколада ручной работы. Испанская тётушка на кассе заводит беседу: "Какой прекрасный солнечный день сегодня! Вы, наверное, собираетесь на пляж?" - "Куда, простите?" Так мы узнали, что из славного города Бильбао можно добраться до большой воды. Мы резко меняем планы: празндношататься не просто так, а в сторону Атлантики, в сторону Кельтского моря. Наспех изучив карту, садимся на электричку.

Кажется, к морю нас выводит прежде всего голос сердца. Потому что гугл расходится в мнениях с самим собой, а "местное население", за которым мы пытаемся тихонько следовать, оборачивается французскими туристами, такими же потерянными, как и мы. Однако, упёртость побеждает: до моря мы всё-таки дошли. И, несмотря на сгущающиеся тучи, съели по мороженому, сидя на песке. Какие-то вещи в этом мире незыблемы, и мороженое у моря - одна из этих вещей.

А потом мы вернулись в старый город - кататься на трамваях, слушать уличных музыкантов, выдувать огромные мыльные пузыри.

IMG_5837

Collapse )
road

Из нерасказанных историй

На каникулах можно, запутывая хронологию, вспоминать все приключения этого года, о которых я забыла рассказать. Набродившись июльскими полями Соляриса под руку с лордом, я, прихватив блокнот потолще, двинулась в Бильбао - не праздношатания для, а науки во имя. Слава Андрису Петрониусу: он верит в нас и в нейронные сети. Мы отправились в благословенную страну непокорных басков на международную летнюю школу по deep learning - обучению глубоких нейросетей.

Возвращаться в страну басков после июньской блаженной Доностии - словно возвращаться домой. Всю неделю я буду расхаживать здесь с видом знатока, рассказывая Э. и К. о разбитом сердце басков и об их гастрономических изысках (сидр и пинчос!).

Нас селят в студенческом общежитии, я иду до него пешком - полчаса с чемоданом под испанским солнцем, три тысячи ступенек, я даже успею случайно затесаться в нарядную свадебную толпу и подсмотреть сценку с руганью, вполне музыкальной, и взлетающими в воздух руками: это красавец-гость, костюм с иголочки, задевает плечом идущего навстречу старикана. Испанские страсти, однако. Или баскские?

В общежитии тихо, в моей комнате - стол, кровать и деревянное распятие над изголовьем. Строгость кельи, всевидящий глаз инквизиции, призрак режима Франко. Испанское христианство - неуютное. Зато практичное: на большом перекрёстке недалеко от конференц-центра стоит огромный золочёный Иисус, служащий нам ориентиром. Совет "найти Христа" в этом контексте обретает новый смысл: потерялся в чужом городе? Найди Христа!

Оставив чемоданы в кельях, мы с Э. идём прямиком в музей Гугенхайма: современное искусство само себя не посмотрит. По дороге останавливаемся у ларька с мороженым, не устояв перед искушением: я беру два шарика - лимон и мохито - мы садимся на траву (в Испании самые красивые на свете парки), и я рассказываю Э. о мавзолее Ленина, в который мы с лордом так и не попали. Мороженое плавится на солнце и стекает по рукам.

Музей Гугенхайма - огромная стеклянная раковина, странная геометрия, на которую невозможно наглядеться. Хочется лечь на пол и целый день смотреть, как солнце преломляется в тысяче изогнутых стёкол. Я никогда не бывала в музеях современного искусства такого масштаба, и мой мозг мгновенно взрывается. Огромные металлические улитки, внутрь которых можно зайти: мы идём по спирали вглубь, стены начинают крениться, от этого кружится голова. Магическое, прямое взаимодействие с пространством, временем и человеком, осязаемость, выломанная четвёртая стена. Ты и есть часть картины, а всё, что происходит, действительно происходит только в твоей голове - и не становится от этого менее настоящим. Математика соблазнила нас, математика казнила нас - но и воскресила, наверное? Мне нравится математика и структура в роли экзистенции - во-первых, это красиво. Не так уж плохо быть ходячим фракталом со встроенным инстинктом познания.

Но есть и человеческое, тёплое и трепыхающееся, словно птица в ладони: огромный длинный экран он пола до потолка, и ползущие по нему вертикальные строчки: белые стихи очень молодой девушки, совершенно нутряные, о любви, жизни и всём таком, о страхе, боли, близости, радости. Строчки меняют цвет и ритм, отражаются в длинных зеркалах - можно читать их, а можно просто смотреть, как смотрят на дождь или снег за окном. Люди - тоже стихия этого мира. Любуйся, опасайся.

В середине музея внезапно - выставка импрессионизма, я накрепко залипаю на пуантилистах. Э. замечает по-гиковски: пиксель-арт! И ещё: сразу видно, что здесь люди ещё не сломаны. А за стенами этого зала - уже сломаны. Всё искусство двадцатого века тревожно, и всё равно - хорошо. Всё идёт в дело, всё перерабатывается в царствие небесное. Из современников мне впечатался в голову Ансельм Кифер: печальный мистик, транслятор звёздного неба над головой и его непреходящей невпихуемости. Бро-о-о!

Мы выходим из музея слегка просветлёнными.

IMG_5843-1

Collapse )
peace

Miracles etc.

Рассказ о Доностии можно закончить перечнем чудес. Это будет очень по-фраевски, хотя я совсем не вижу мир таким: заколдованным и на всё способным. Я могу петь лишь невыносимую логичность бытия, его прекрасную закономерность и жестокую стройность, непреложность последствий, неизбежность выводов, точность формул.

IMG_5343

Collapse )
peace

И ещё немного картинок, то есть... много картинок.

Я видела множество красивых стран, но не видела ни одной счастливой. В какой шкаф ни войди, прежде, чем выйти в Нарнию, споткнёшься о гору скелетов. Хорошо, что мне, человеку русскому, к тоске не привыкать: я легко глотаю пилюлю фирменной баскской горечи, выношенную веками, словно отравленное золотое яичко. В музее народа басков я предаюсь эмпатии и встаю на сторону террористов, потому что нельзя одним людям запрещать другим то, из чего они сделаны: язык, культуру, душу, честь, свободу, совесть. У басков болит история от начала времён до конца века. Впрочем, у кого она не болит?

Здесь царственно и пышно, мне всё время кажется, что я попала в кино: например, в романтическую комедию шестидесятых, а может, в приключенческий фильм - что-то вроде Фантомаса, любимого фильма моего детства - с горами, морями, смешными погонями, злым гением где-то на фоне, и красивыми девушками в огромных солнечных очках. Нет-нет да и прочтёшь на стене лично тебе адресованное: "Tourists, go home!" Или: "Туризм убивает Доностию!" Это становится мемом: вероятность каменного обвала? Скользкие ступеньки на крутом спуске? Проеденная ржой металлическая скульптура, которая вот-вот сядет тебе на голову? Правильно: туристы убивают Доностию, а Доностия убивает туристов! Страна Басков наносит ответный удар!

Но мы, конечно, пыжимся: какие ещё туристы, мы юные маги, молодые учёные, нас, в конце концов, сюда пригласили! Каждое утро мы с Т. встречаемся в фойе пансиона ровно в 7:30 утра и идём искать завтрак - если перейти через площадь Марии-Кристины и пройти мимо театра Виктории-Евгении, можно выйти к бару на углу. В нём всего пять столиков, книжный шкаф, печатная машинка, медная труба старого граммофона и красивый бармен, который с первого раза запоминает, и пять дней подряд исправно повторяет один и тот же заказ: два кофе, чёрный - мне, с молоком - Т., два апельсиновых сока, два круассана и пончик. При всей исторической ненависти к французам, проявившим себя дурно в наполеоновских войнах (в частности: они сожгли этот город до тла), баски всё же пекут великолепные багеты и круассаны.

В последний день конференции, удачно выступив (я первый раз не волновалась ни до, ни во время, ни после - это прорыв), мы традиционно сбегаем, не дослушав - потому что ноги чешутся исходить этот город вдоль и поперёк. На холме у самого океана - столетний парк развлечений, ещё одна игрушка испанской королевы - вот, вот, вот с чего надо начать! Вверх ползёт деревянный фуникулёрчик. Наверху ветер и полу-заброшенный, полу-закрытый парк аттракционов - мы ещё вернёмся сюда в субботу, впихнёмся вдвоём в жёлтую машинку номер три и зададим жару местной детворе. Сегодня можно пойти в комнату страха (пыльные крысы и вампиры, поднимающиеся из гробов - классика жанра: "А представляешь, как страшно это было бы... двадцать лет назад?") и прокатиться на американских горках: кассир меняет монетки на билеты, запирает кассу, садится на козлы поезда и спрашивает: готовы ли мы? Мы хохочем, как настоящие взрослые. Поезд тарахтит и несётся над синей бездной.

IMG_5212

Collapse )
road

Overflow

Аэропорт Доностии принял самолёт на единственную взлётную полосу, дверь-трап откинулась, и пассажиры засеменили в сторону стеклянных дверей, прикрываясь от дождя кто чем. Будка паспортного контроля пустовала, таможенники ушли отдыхать: воскресенье, вторая половина дня, должна у туристов быть совесть, в конце концов? Пока я чистила зубы в туалете, аэропорт Доностии закрылся - просто, как продуктовый магазин. Возле стоянки такси переминались с ноги на ногу несколько растерянных путников. Видно, и таксисты в Доностии не брезгуют законной сиестой: полчаса спустя, так и не дождавшись кэба, мы сели в первый попавшийся автобус.

Знаете, на что больше всего похож этот город? На миядзаковскую сферическую Европу в вакууме. Помните Порко Россо? Именно на такую Европу: с огромными шляпами и зонтиками от солнца, кружевными перчатками, ажурными балконами на витиеватых фасадах, эркерными окнами и прочей невыносимой элегантностью бытия. Эта миядзаковская ностальгия, перемешанная с эстетством, всегда казалась мне романтическим эскапизмом, грустным, обречённым: тоской об ушедшем, то ли уже не существующем, то ли вовсе не существовавшим. Я вышла из автобуса на парадную площадь Марии-Кристины, королевы Испании, и оказалась посреди Прекрасной Эпохи, залитой дождём.

Наш пансион расположился на этаже старого дома: с лифтом в ажурной металлической клетке, обитым инкрустированным деревом, с дверцами, которые надо по очереди открывать руками, и маленьким полосатым пуфиком в кабинке.

Как истинная африканка, я привезла с собой ворох платьев, и ни одной пары обуви, годной для дождя. Если не считать пары вьетнамок. "The rain in Spain," - напомнила я себе, закатывая джинсы, - "stays mainly in the plain." Если бы лица фасадов могли гримасничать, они бы точно скривились, а Мария-Кристина уж наверняка поджала в гробу истлевшие губы, увидев меня посреди своего королевского великолепия - в толстовке, сланцах и подвёрнутых джинсах.

Тёмная Атлантика сердито билась в стенки залива. Я купила полкило черешни по дороге. Кажется, у испанского барокко теперь всегда будет черешневый привкус: я сидела в маленькой комнате пансиона поздно вечером, поджав под себя продрогшие ноги, и ела черешню в полном одиночестве.

IMG_5135

Collapse )
road

Rocket science

Завтра я, поскрипывая сердцем и старыми костями, пойду записываться на экзамен, страшный, ужасный и неизбежный: по вождению. Настало время космических скоростей! Обзавестись правами в стремительном 2017-м году будет, по крайней мере, логично. Я всё ещё избегаю утренних пробок, но уже довольно бодро, почти без судорог в коленках, доставляю звездолёт от универа до дома под холмом. Кажется, у меня есть только два водительских модуса: избыточно вежливая английская старушка-тихоход и пресловутый русский с птицей-тройкой в анамнезе. Угадайте, кто включается чаще.

Сдать на права - и укатить к дубненским соснам на неделю. Осознать новую степень свободы в начальной точке сборки. Все важные события своей жизни я так или иначе окунаю в Волгу, по завету русского нео-фольклора. Помнишь меня, Солярис? Я еду пересчитывать твои атомы, перебирать твои сосновые косточки, собирать зелёные нейтроны, словно чернику в лесу.

Год самолётов, год дорог над облаками. В день своего рождения я пеку шоколадный торт, разворачиваю подарки, рассовываю по бутылкам розы, подаренные папой, пью чай с сестрой, целую лорда, собираю чемодан - и лечу на конференцию по эволюционным алгоритмам: в Бискайю, в Испанию, в заколдованную страну Басков, говорящих на языке, неведомом даже Риму. Иногда мне кажется, что я получаю не по заслугам, а из-под полы, контрабандой - не по справедливости, а по любви, случайно и щедро.

От алгоритмов птичьих стай я давно отбилась, я вообще давно отбилась от рук, меня интересуют только мыши искусственные мозги, поэтому на конференции я слушаю и наблюдаю легко и почти не предвзято - редкость, однако. Андрис Петрониус благословил своим присутствием одну из аудиторий, выпил с нами сидра и был таков - чего ещё вы хотели от трикстера себе-на-уме? С нами - это со мной и с Т., с тем самым Т., который однажды возил нас с Э. в ламантиновое паломничество по старому новому свету под нескончаемый джаз. Э. с тех пор вышла замуж не за Т., что по-прежнему повергает меня в лёгкое уныние - впрочем, Господу видней, а я отвлекаюсь.

Как видите, конференции в моей жизни - сугубо семейное дело. Треть человек я уже знаю в лицо, доброй дюжине могу радостно улыбнуться: привет, я не помню, как тебя зовут, и не помню, из какой ты страны, но помню, о чём твоя диссертация!

К нам с Т. прибивается компания чехов с Михалом во главе - тем самым, что подарил мне плюшевого крота-в-городе, если вы знаете, о чём я. Мы косплеим аристократию на банкете, передавая друг другу бокалы с шампанским, и травим бесконечные алгоритмические шуточки. Михал - старый знакомый, долговязый очкарик с бритой головой, хитрым лицом и отличным чувством юмора, с ним можно говорить о хаотических системах и культурных особенностях пост-советского пространства. Мы видимся не реже двух раз в год в самых непредсказуемых точках планеты. Маленькой, маленькой планеты, которую я по-прежнему не знаю почти ни на йоту. Что знала я о Стране Басков до того, как оказалась здесь? Ровным счётом ничего. Я изучаю историю и географию этого мира понемногу: на ощупь, на вкус, наугад.

В зале пленарных заседаний перед докладом звучит ненавязчивая музыка. Вслушиваюсь: nothing really matters, anyone can see... Ого, кажется, нас раскусили!

Две пленарки, одна за другой: дифференциальная эволюция двадцать лет спустя, из уст отцов-основателей Сторна и Прайса. Михал наклоняется и шепчет: "Перед тобой - боги эволюционных алгоритмов!" Посмеиваюсь: о да, Американские боги! В студенчестве эти двое придумали хороший метод, потом один из них стал отличным бизнесменом с ослепительной улыбкой, другой... так и остался вечным студентом. Один из них выходит на кафедру в идеально сидящем костюме, другой - в старой футболке, мятых джинсах и ослепительно-красных кроссовках. Угадайте, кто мне нравится больше.

Я брожу по секциям без прицела, собираю в блокнот идеи для экзаменов, пью горький кофе и любуюсь людьми. На секции по искусственному иммунитету подтверждаю свою догадку: искусственный иммунитет скорее мёртв, чем жив. Надо честно доложить об этом Андрису Петрониусу и студентам. Зато роевой алгоритм живее всех живых, и скоро улетит на Юпитер на самом настоящем звездолёте. Улыбаюсь: so this is rocket science, after all.

А после конференции мы остались в Доностии на выходные. Мы - это я и Т., друг, товарищ и гик. Но о Доностии преступно рассказывать без картинок. Я подожду.